"Повесть о Художнике" Юрия Розвадовского относится к жанру биографической прозы. Написанная с необыкновенным знанием и пониманием материала и трепетной любовью к герою - известному художнику и деятелю культуры   Вячеславу  Константиновичу Розвадовскому, деду автора, она в яркой художественной форме  отображает   суровую историческую действительность ушедшей эпохи,  возвращая  к жизни то, что не должно быть забыто.   И, что не менее ценно,  рисует  портрет талантливого художника, истинного интеллигента и подвижника, который оставил Узбекистану, Ташкенту не только свое художественое наследство, но и добрые дела.

Помнить об этом и чтить память      Вячеслава  Константиновича Розвадовского - наш долг.

Юрий Розвадовский
Поэт, прозаик, автор-исполнитель собственных песен. Родился в Ташкенте в 1957 г. Работал в книжном издательстве. С 1996 г. проживает в США - Кливленд, Огайо. 

Пролог
Светлой памяти моего деда -
художника и педагога
В.К.Розвадовского
посвящается


Дожди на юге всегда начинались неторопливо, с ленцой, желанные и молимые, будто лепешки небесные для страждущих и голодных. Юркий ветер, как озорной базарный воришка, врывался в дома, хлопал дверьми и ставнями, кружил довоенным фокстротом пожелтевшие опавшие листья, срывал тюбетейки и плохо приклеенные на досках объявлений свежие сводки Совинформбюро. Вначале робкие дождинки были похожи на глупых воробьев, чирикающих что-то свое, из далекого мирного времени. Потом упрямый дождь набирал силу, и падающие ручьи уже напоминали прицельную роковую шрапнель.
По Ташкенту гадюкой ползла невыносимая осень сорок второго. Еще ничего не ясно: победы сменяются поражениями, парадные реляции - глухим зловещим молчанием.
"Враг будет разбит! Победа будет за нами!"
В городе полно беженцев. Лица, искаженные до неузнаваемости. Немой вопрос в глазах:"Как? И ваш пропал без вести?.." Комиссованные отвоевавшиеся инвалиды вовсю торгуют обмундированием. Говорят, за пару черствых лепешек "оби-нон" могут дать золотое кольцо или лисий воротник. На Алайском базаре тощую селедку заворачивают в пожелтевшие рваные страницы из Евангелия.
"Прости их, Отче, не ведают они, что творят..."
Еще ничего не ясно. Сталинград пал или вот-вот падет. И паническая навязчивая мысль о конце медленно сжимает горло, как веревка, густо намазанная смальцем.
В Елабуге повесилась Цветаева, восшедшая на ржавый острый крюк, вбитый в потолке. В Ташкенте голодает, гордо нищенствует, дефилируя в старых обмотках, Ахматова и жирует "красный граф" Алексей Толстой.
ДорОги всегда дОроги. Камо грядеше, человече?..
Еще ничего не ясно. Но шорох и шепот грязных вонючих коммуналок гудит метрономом:"Ш-ш-шлышали?.. Ваш-ш-шева-то шашеда... тово..."
И в войну тоже забирали. Приходили обычно заполночь, по двое-трое, шаркая и дымя самокрутом. Негромко, но властно - "тук-тук", как будто это был условный знак. А дальше - все... Крики, стоны, мольбы. "Гражданин такой-то, собирайтесь..."
Такой-то, такая-то, такие-то уходили в Никуда, в эту неведомую Ночь, где властвуют забвение и пьяный следователь.
"За что?.. Я не виноват! Это - ошибка, трагическая ошибка, недоразумение. Я готов написать товарищу Берия, что все мои заслуги..."
Бах!.. Коленом в живот, и потом еще раз - на скользком липком полу.
"Товарищу?.. Тамбовский волк тебе товарищ, сука!.."
Еще ничего не ясно. Но жизнь кончена. Это в другой жизни оставались жена и дочь, отпуск на море, кинематограф и столик в уютном ресторанчике, лес с грибами и ягодами, мольберты с красками и свежий незарешеченный воздух свободы...
Дождь усилился, и Старик, поневоле поеживаясь, отошел от маленького окна с решеткой. Молодой усатый конвоир многозначительно показал на дверь. Это означало - на выход, на допрос к следователю. Старик успел кивнуть своему соседу и засобирался.
"У генерала Обухова тоже 66-я, - подумал он. - Конечно, после Харькова многих двигали. Но разве там, под Сталинградом, генералы не нужнее, чем здесь, на барачных стройках? Разве тачки и кирпичи - его оружие?.."
Дверь с грохотом захлопнулась, и конвоир приказал Старику повернуться к стене.
Стена, стена... Почудилось что-то странное, но лишь на миг. Руки за спиной. Предательски трясутся пальцы. И ноги, страшно отекают ноги...
Длинный коридор, напоминающий тоннель. Потом железная лестница. Не смотреть, не смотреть вниз! Там ступеньки, ведущие в клоаку, в геену огненну.
Старик приостановился. Кольнуло сердце - быстро, неожиданно, будто игла.
"Шестьдесят шестая - как два роковых дьявольских знака. Что бы это значило?.. Кажется, устная контрреволюционная пропаганда. Что мог пропагандировать генерал Обухов на фронте? Его вышестоящее начальство жонглирует армиями, как цирковыми булавами. Дорога ли им одна судьба, одна человеческая единица, пусть даже стоящая во главе этой булавы?.."
В окружение попало несколько недоукомплектованных дивизий, которые обреченно и отчаянно продолжали драться. Чтобы спасти их, требовалось отвлечь врага в других местах. Обухов настаивал на такой операции, но все оказалось тщетным. А вскоре произошел новый прорыв немцев, который открыл им дорогу на Сталинград. Генерала, словно проспавшего беду стрелочника, арестовали, но, не расстреляв сразу, перевели в Ташкент, хотя дело его решали в Свердловске.
"А что будет с моим делом? - сжимая губы, думал Старик. - Я ведь не генерал, не командую людьми. Кажется, его решает Особое совещание. Теперь оно тоже в Свердловске".
Ступени вели все ниже, в какую-то черную нишу. Это был знаменитый подвал Таштюрьмы, где по ночам происходили душераздирающие допросы с пристрастием.
"Если бы у меня была киноварь и, допустим, ультрамарин, я расписал бы этого... этого вурдалака".
На память пришел толстый следователь в змееподобных очках.
"А впрочем, достоин ли он быть героем моей картины, или героем нашего времени?.. Эх, если бы мне любой ценой удалось освободиться от работы на стройке и получить место в конторке, - и разукрашивай там себе всю их наглядную тюремную агитацию!.."
Агитация, агитация... К чему он мог агитировать? К поражению?.. Какая чушь!
Опять кольнуло сердце - да так, что сразу захватило дух. Что-то сегодня оно расшалилось не на шутку. Старик пошевелил пальцами, пытаясь унять их дрожь. Да еще ноги... Ах, ноги-ноги, идите вы...
"Если бы мои только знали, как я их люблю!.. Нужно продать все картины, пусть за гроши, лишь бы только они не голодали!.."
Он нервно дернул головой.
"За работу на стройке заплатили всего девять рублей! Каково, Илья Ефимыч?.. Уж вы бы точно заметили что-нибудь саркастическое по этому поводу, подкручивая свои тонкие усики. Но я горжусь, да-да, горжусь, извольте предоставить, милыстисдарь!.."
Старик усмехнулся, и его правая щека чуть скукожилась, взлохматив бороду.
"Если бы мои только знали!.. Я бы всю жизнь, до остатка, всю жизнь посвятил бы только им!.."
Бесконечная лестница закончилась, и конвоир методично приказал повернуться к стене. Старик неловко уткнулся в нее, и перед глазами опять промелькнуло нечто странное. Но теперь он уже вполне смог ощутить, что это было. Грязно-коричневая стена превращалась в море с Айвазовских картин, и корабли заполняли его, спотыкаясь о дорогие багеты, как о скалы.
- Прямо! - резко и неожиданно рявкнул вертухай, и море вмиг исчезло, превращаясь в неукротимую стену.
"А может быть, меня вызывают из-за тех двоих?.."
Несколько дней тому назад два бывших инженера пытались бежать прямо со стройки. Куда убежишь, если все объекты огорожены колючей проволокой, а на вышке - часовой, который стреляет без предупреждения?.. Те двое, Петренко и Карпенко, которых Старик едва приметил и собирался поговорить с ними по-украински, были средних лет. По внешнему виду и повадкам было непохоже, что они собирались бежать, то есть совершить нечто противозаконное, антигосударственное, то самое действо, которое и подтверждает это общее звание-клеймо "враги народа". Их быстро и как-то по-свойски, деловито пристрелил молодой часовой, что аккурат перед этим аппетитно жевал конфискованное им сало.
Все эти дни тюрьму "трясли", как будто улей. Приезжало большое начальство и произносило грозные нелепые речи. А потом искали сообщников среди арестантов. Вначале пытали Обухова. Но он, бедняга, мучился малярией, и от него вскоре отстали. Потом принялись за "дохтура" Зотова - подслеповатого худого мужичка-фельдшера, портрет которого Старик втайне мечтал написать. Тот уже почти отсидел свои положенные еще до войны четыре года, но, видно, теперь уже было не суждено...
Наконец Старика ввели в маленькую тесную комнатку, в углу которой горела яркая лампа. Под ней сидел тот самый вурдалак, закинув обе руки за голову. Старик доложил о своем приходе, и следователь быстро повернул свою лампу в его сторону. Потом встал, жестом фокусника вытащил из-за рукава две фотокарточки и сунул прямо в лицо Старику.
- Узнаёшь?..
Старик взял фото, быстро кивнул, облизнув пересохшие губы.
- Из соседнего барака, гражданин следователь...
- Сородичи твои, хохлы, не так ли? Может, земляки?..
- Может быть, - медленно проговорил Старик, уставясь в фото несчастных инженеров. - Но я с ними никогда не общался, ни о чем не разговаривал...
- "Не общался, не разговаривал"... Ну-ну... - Вурдалак скривился, и его тоненькие змеевидные глазки под старыми окулярами превратились в жалящие точки. - Врешь, врешь, гад!.. - заорал он неожиданно и до хруста в костях сжал кулаки. Казалось, еще миг - и он обрушится на Старика, собьет его с ног, растопчет. Но что-то совсем необъяснимое все же удерживало его. Он разжал кулаки, слегка помассировав ладони, потом резко вырвал фотокарточки из рук Старика, перевел дух и продолжал спокойно, как ни в чем не бывало: - Хорошо... Допустим, вы не виделись и не общались, - Вурдалак намеренно акцентировал свое "вы". - Но может быть, вы слышали какие-нибудь разговоры?
- Нет, гражданин следователь, - тихо отвечал Старик. Лампа выжигала его глаза. - Никаких разговоров я не слышал.
- М-да... Интеллигенция, интеллигенция... Вшивая прослоечка!.. Вы ведь у нас лекпом, то есть, помогаете фельдшеру ставить градусники, горчичники и прочую ерунду?..
- Именно так.
- И план до сих пор исправно выполняли?
- Да, я старался по мере сил...
- Ну, лады, - Вурдалак плюхнулся на свой стул и отвел проклятую лампу в сторону. - Лады, я в принципе ничего против вас никогда не имел, хотя мое начальство неоднократно предупреждало меня по вашему делу. Вы ведь, насколько мне известно, в прошлом художник?..
- Я - Герой Труда, и сорок лет нес свое искусство народу.
- Не думаю, насколько необходимио было ваше искусство народу, - ухмыльнулся он, - все эти сорок лет. Но именно мне... мне потребуется ваше искусство. То бишь, картина часового, в полный рост, который отличился на... стрельбах.
Старик потупился, промолчал, но успел кивнуть. Кровь бросилась ему в голову. Идет покупка, дешевая покупка, гражданин хороший... Но зато он займется своим делом.
- Вам передадут необходимые краски, с этим сложностей не будет. И еще... - Вурдалак ощерился, демонстрируя желтые зубы. - Есть у меня личный... э-э-э... заказец.
Старик непонимающе уставился на него. Следователь вытащил еще одну фотокарточку. Подкрашенную.На художника уставилась довольно перезрелая рыжая мадам с веером в руке и вычурной фетровой шляпкой на взбитых волосах. Губы ее были вытянуты трубочкой, словно она собиралась не целовать, а откупоривать пивную бутылку. Щеки и глаза горели от сытой, необъяснимо холеной жизни, а лайковые перчатки наглухо закрывали руки от всего окружающего мира, как будто для нее не существовало ни войны, ни голода, ни эвакуации, ни бездонного горя, а только хмельная сытость и свальный грех.
- Хороша, правда? Хе-хе-хе... Это моя невеста, - причмокнул Вурдалак и покосился на Старика. - Мне нужен будет ее портрет. Такой портрет... Ну, надеюсь, вы меня поняли?..
Еле сдержавшись, чтобы не выдать своих чувств, художник взял фотографию мадам и, стараясь больше на нее не глядеть, засунул глубоко в боковой карман.
- Понял... Разрешите идти, гражданин следователь?
- Идите-идите. Но хорошенько запомните: ваше искусство и ваша семья - в ваших руках. И если что-нибудь нам станет известно, то...
Он так и не договорил, занявшись своими бумагами. Старик, подождав еще с полминуты, двинулся к двери, где его уже поджидал часовой.
А следователь опять уткнулся в личное дело, которым занимался до прихода художника.
- Да... Вряд ли он общался с теми двумя. Зотов тут же стукнул бы об этом. Да и бараки далеко - где и когда им общаться?.. Донесение директора музея Колбасникова о служебном несоответствии... Так-так... Авторитетом не пользуется. Высокомерен и горд. М-да, интеллигенция... Некто Мошин: "Говорил мне:"Размалюем швыдше стахановцев!" Пахнет контрреволюционной агитацией. Как ни крути, шестьдесят шестая - на лбу. Хотя если у него поджимали сроки, то по-людски можно было понять. "Размалюем..."
Вурдалак неторопливо почесал макушку и задумался.
"Размалюем, значит, разрисуем?.. Что ж тут непонятного и что в этом плохого. Хотя... хотя, конечно, нюанс - ста-ха-а-новцы!.. Их должно и нужно рисовать доблестно, героически, созидательно и, стало быть, не-то-ро-пли-во!.."
Он перевернул ряд бумаг и наткнулся на нечто интересное.
- Владимир Гагенмейстер. Каменец-Подольский... "Враг народа", осужден и расстрелян в 37-м... Не из тех ли это мест, откуда он сам? Художественная школа и мастерские для крестьянских детей. Что же они там, интересно, ковали в своих мастерских? Уж не ружья ли?.. М-да, интеллигенция... Вражеский котел, сборище националистов, мать их... Прихлопнуть и - баста, до особого выяснения. Правда, старик интересный, и держится достойно, не канючит, не просит, хотя у него молодая жена и дочь, и еще одна семья с целым выводком...
Вурдалак уже собирался захлопнуть папку, но его мизинец случайно зацепился за какую-то старую, полуистлевшую бумажку.
- А-а-а... Это моя любимая. Резерв Ставки, так сказать... Предъявлю ему в самом крайнем случае, если вдруг заартачится...
Перед ним был план проведения художественной передвижной выставки в Австрии и Италии в 1909 году.
Следователь на секунду задумался и представил себе самые фантастические варианты: вражеский агент, собирающий информацию под видом проведения якобы передвижных художественных выставок. У него должны быть надежные связи: Вена, Рим, Берлин... Самое осиное гнездо. А вот он где, оказывается, сумел окопаться - в Ташкенте. Э-эх, ну как все это свести воедино?
Стоп! Да разве это возможно? Ведь уже больше тридцати лет прошло... Сколько воды утекло!..
Вурдалак судорожно схватил папиросу, дунул в нее несколько раз и зачиркал спичкой о шершавый коробок с наклейкой:"Добей фашистскую гадину!"
Нет, черт побери, не сходится!.. Австрия - Украина - Узбекистан... Слишком все далеко. Да и не годится он на шпиона. Дали ему заказ - написать битюка-часового - напишет, никуда не денется. Рыжую шлюху размалевать - пожалте. И никаких тут секретов нет. Но очень интересный экземпляр, очччень... Из бывших... Все ли он принял наше, как свое?.. Презирает нас, наверное, как пить дать. А вот местное начальство чересчур хлопотало за него. Вон и товарищ Ахунбабаев... Как будто ему других дел не хватает... Почитай, не жилец вовсе Юлдаш-ака, а еще за этого просит...
"Теперь я за ним сам присмотрю. Он из-за своих у меня на крючке будет", - подумал следователь и наконец захлопнул злополучную папку. Пора было вызывать на допрос фельдшера Зотова, его осведомителя. Хитрюга, он вполне сам мог контачить с теми двумя. Кто знает?..

Старик тем временем возвращался в свою камеру. Обратный путь получался намного тяжелее. Ноги, словно на них были нанизаны стопудовые вериги, не могли идти. Мысли путались. Хотелось кричать, доказывать что-то свое, обязательно правильное и честное. Но разве достойно метать бисер перед высокопоставленными свиньями?..
Он подошел к лестнице, ведущей наверх, и зажмурился. То вниз, то вверх... То вниз, то вверх... Как это все бывает в жизни? И ни на миг не прекратить это движение. Чуть остановился, чтобы отдышаться, оглядеться по сторонам - и чувствуешь чьи-то локти, тычки и пинки, как будто он являлся каким-то непременным для всех препятствием. Зависть и ревность - два подлых беса, что правят миром. А где же любовь? Где боль сострадания? Или древние греки, закусывая нектар оливами, выдумали напрочь свой пресловутый катарсис?..
Старик снова поглядел на стену. Ничего... Никаких кораблей на ней больше не вырисовывалось. Только грязные тюремные потеки. Он глубоко вздохнул и шагнул на первую ступеньку.
Надо бы помочь Обухову и этому... как его?.. Зотову. Вот бедолага! Его-то за что мучают?..
Внезапно кольнуло сердце, еще раз, но теперь - больнее, невыносимее и страшнее. По инерции старик схватился за грудь рукой, будто она могла бы стать всеобъемлющей панацеей.
Короткий вздох, тихий стон, и голова закружи-и-лась, словно на карусели. Боль уходила. Стало легко и приятно, и тело понеслось в какую-то далекую мифическую точку, все дальше и дальше, прочь от того места, где он находился. Прочь от вертухаева "Падчани-ись!", от хохота рыжей шлюхи, от следовательских окуляров и этой грязной стены. А ближе и ощутимее становились прежде забытые места и люди, зыбкое время, взболтанное и текущее, как кисель, в обратном, необычном, направлении. Потом он слился с этим временем, вошел в него, как входят в обычный дом, сбросив свои года, словно сандалии, и превратился в неуловимый абрис...

   

Часть 1. Начало

   1.
В Петербурге воцарилась пора белых ночей. С утра, словно запоздавший постоялец, назойливо стучит дождь. Стоит сырая питерская погода. На Невском малолюдно, тихо и скучно. Не спеша скользят экипажи, в которых дремотно расположились пассажиры. Иногда кучера покрикивают на обленившихся лошадей, и от неожиданного крика просыпается какая-нибудь прехорошенькая дамочка в черной вуали да подвыпивший в ресторации купчина заорет на нерадивого возницу. И опять тишина...
По правой стороне едет богатый экипаж. Лошадям трудно - слякоть, дождь.
- Нн-но! Трогай, треклятая! - кричит кучер.
- Ну, что там, Фаддей? - Из окна выглядывает голова пожилого человека в пенсне.
- Да иттить не хотят, Ваше сиятельство, - кричит замученный кучер.
- А ты заставь, и побыстрее...
Экипаж медленно движется вперед. Напротив графа сидит симпатичный длинноволосый юноша. На щеке пробивается робкая бородка. Это молодой художник, недавно окончивший Императорскую Академию художеств. Прерванный разговор вновь возобновляется. Заговорил важный господин.
- Нет-нет, Вячеслав Константинович! Это просто безумие. Вы не Ротшильд, чтобы разбрасываться деньгами, которых у вас не может быть в большом достатке. Я, разумеется, вам не судья, но, parole donneur, начинать с этого свою творческую стезю, по меньшей мере, рискованно.
- Смею надеяться, что вы вскоре загоритесь моей идеей, Ваше сиятельство. Жизнь докажет мою правоту. Вспомните Крамского и передвижников...
- Ах, юноша! Как я полюбил в вас вашу неуемную веру в людей и вообще в жизнь. Вы идеалист, mon cher, и пока все строите воздушные замки для наших местных санкюлотов. А там, наверху, - он выразительно приподнял указательный палец в элегантной черной бархатной перчатке, - не всем по душе подобные ваяния...
- Ваше сиятельство, моя идея основана на знании народных потребностей. Кроме того, я надеюсь на вашу благосклонность.
- Хм... Вячеслав Константинович, - задумчиво проговорил граф. - Мне нравятся ваши работы и эти новые устремления. Разумеется, и мнение Архипа Ивановича мне не безразлично. Конечно, я буду крайне раздосадован, если не смогу походатайствовать за вас. Но Совет Академии... Впрочем, я предлагаю вам самому выступить на заседании Совета и изложить свою позицию.
- Я чрезвычайно вам признателен, Ваше сиятельство...
- Стоит ли, Вячелав Константинович. Это еще полдела. Все зависит от вас и вашей идеи нового передвижника. А она, увы, пока далеко неясна...
Экипаж свернул на Фонтанку и остановился возле дома, где проживал молодой художник.
Это был один из последних домов на Фонтанке, еще хранивший непередаваемую прелесть старины. Его построил сам Гваренги. Можно было по пальцам пересчитать несколько таких домов с пилястрами и аттиком по Гороховой улице или вдоль Семеновского моста.
По чьему-то нелепому и бездумному приказу старинные дома в Петербурге разрушались. На их месте вырастала безвкусица в стиле "модерн" или появлялся какой-нибудь трактир с аляповатой вывеской. Казалось, весь город заболел неизлечимой хворью равнодушия и безразличия к своему облику.
Простившись с графом, юноша побежал по винтовой лестнице. Стучать в дверь пришлось долго. Кухарка Марфуша открыла ее с заспанными глазами, оторопело и удивленно глядя на вбежавшего юношу.
- Батюшки-светы! Опять как Мамай налетел!..
- День добрый, милая Марфуша!
Юноша проскочил в свою комнату. Это было настоящее пристанище художника. На стенах висели свеженаписанные этюды. Стол завален холстами, подрамниками, неоконченными рисунками, кистями. В центре комнаты главенствовал высокий табурет, на котором виднелся этюдник и палитра с красками. Кухарка ничего не убирала, по распоряжении самого художника. Казалось, все замерло в ожидании своего господина - и вот он явился, возбужденный, горячий, как всегда.
- Добрыдэнь, Тарасэ Грыгоровычу, - по-украински поздоровался художник, обращаясь к портрету Шевченко. - Добрыдэнь, дивчато, - повторил он, поворачиваясь к портретам гуцульских крестьянок.
Несмотря на скверную погоду и довольно туманные обещания графа Ивана Ивановича Толстого, вице-президента Академии художеств, настроение у молодого энтузиаста было прекрасное.
"Я должен всем доказать, что это необходимо, должен, - думал он. - Архип Иванович и Илья Ефимович готовы меня поддержать. Нужно заручиться согласием еще, к примеру, десяти мастеров и начинать..."
Художник подошел к незаконченному этюду, на котором была изображена его кухарка Марфуша в голубом переднике, и хотел оттенить уголки платья, но внезапно бросил кисть.
- Нет, нет... Глаза закрываются. Нынче спать, а наутро поглядим. Пробачтэ, панна Мария! - лукаво извинился он и прямо в одежде бросился на кровать. Через мгновение юноша уже спал...

2.

... Что за чудо? Огромное поле, все усеянное маками. По узкой тропинке бегут его младшие братья и сестры, размахивая разноцветными веночками.
- Витьо! Витьо!.. Пидэмо разом. Там такы гарни макы! - кричат они все вместе, и он улыбается, слыша родную речь далекой Украины.
- Зараз иду, - радостно вторит он и, подхватив свой мольберт, мчит им навстречу.
Шаловливые травы нежно ласкают его босые ноги. На небе - ни единого облачка. Солнце золотит необъятными лучами бегущего юношу.
А вот и мама. На ней нарядное подольское платье. В руках зеленый рушник, который, кажется, соткан из самой травы.
Тут же отец в червонной сорочке. Борода и усы у него совсем серебряные. Это волшебное солнце их посеребрило.
- Эге-гей! - кричит юноша. - Тато, маты!.. Я зараз...
Маруся?.. И она здесь. Милая, ласковая девушка. Осторожно садится на траву и расстилает белый килим, по краям которого вышиты узоры. Глаза ее так лучисто светятся и улыбаются, что нельзя не улыбнуться в ответ.
- Сонэчко яснэ... - едва слышно шевелит губами юноша. Ему столько всего важного нужно сказать ей!
Вот они уже совсем рядом. Стоит только руку протянуть.
- Постойте! Я сейчас вас всех намалюю, - просит он. - Не двигайтесь!
Молодой художник быстро разворачивает свою треногу, достает мольберт с красками и начинает делать первые мазки.
- Сейчас, сейчас, милые...
Ему работается легко, без лишних усилий. Кисть уверенно и торопливо движется по холсту. Вот уже появилось зачарованное маковое поле, где виден каждый живой цветок на тонком стебле. Так хорошо у него никогда не получалось. Вот сестры, словно ласточки, свивают нежные веночки, помогая сплести их друг другу и украшая свои светлые головки. А братья, обнажая щербатые зубы, о чем-то щебечут меж собой и беззаботно смеются. И Маруся почти нарисована: чистая, красивая, в подвенечном платье. Осталось совсем немного - закончить ее белый килим с причудливыми узорами.
Но в это время неожиданно гремит гром и из облаков вырывается бесконечный поток воды. Художник не успевает прикрыть холст и тот насквозь промокает. Тонут краски, расплываются и исчезают любимые лица. Юноша растерян: он как будто прирос к земле и не в силах от нее оторваться.
А дождь все идет, и исчезают в поле алые маки. Уходят все дальше, уменьшаясь в размерах, отец, мать, сестры, Маруся...
- Постойте! Куда же вы? Я с вами! Постойте! - кричит он и... просыпается.

3.

Марфуша, робко просунув голову в комнату художника, хотела что-то сказать, но, увидев свое изображение на полотне, застыла, онемев от удивления.
- Чего тебе, Марфуша? - спросил юноша, быстро поднимаясь с постели.
- Батюшка, к тебе пришли-с. Не велела гостевать, да уж настырны больно, - проговорила кухарка, не сводя глаз с картины. - Да неужто это я, свет ты мой?..
Юноша покраснел и повернул холст обратной стороной.
- Ты, Марфуша... Только картина еще не совсем закончена. Ну, что же ты, не томи гостя!..
Через полминуты в комнате появился светловолосый молодой человек, ровесник нашего героя.
- Шура! Как же я рад тебя видеть!..
- Здравствуй, здравствуй, Витя!.. Ты что это полдня сибаритствуешь, а-ля Обломофф?..
- Прости... Сморила меня поездка. И насмотрелся всего-о-о...
- Ну, рассказывай, рассказывай скорее!..

... Молодые художники, недавно закончившие Академию, Вячеслав Константинович Р. и Александр Иванович Лажечников были полны творческих планов. Новые веяния и идеи бродили среди лучшей части художественной молодежи. Старое холодное академическое искусство, с античными и библейскими сюжетами, давно ушло в прошлое. Знаменитое в свое время передвижничество на рубеже двух веков завершало свой путь спадом. Некоторые передвижники превратились из просветителей в настоящих бюргеров, занимая теплые профессорские места в Академии. В русской живописи стала господствовать дюссельдорфская немецкая школа со своим жалким коричневым светом и мелким мазком. Все чаще и чаще появлялись полотна, наполненные бесстыдной пошлостью, гадкой слащавостью и чопорной салонностью. Примириться с этим передовая молодежь не могла. Все громче стали раздаваться голоса, требующие новых живописных работ, необходимых народу, и настоящих мастеров. А они в России, всегда богатой на таланты, были. И неутомимый Репин, и бесстрашный Верещагин, и волшебный Куинджи, и целая плеяда талантливой молодежи...
Вячеслав уже в течение получаса с жаром делился со своим товарищем и единомышленником впечатлениями о поездке по селам и местечкам Гуцульщиныю
- Ты бы знал, Шура, какой это живой народ - гуцулы! Кажется, веселее его на всем свете не сыщешь. И это он под ярмом такой, а на волю бы его...
- Тише, тише, Витя. Погубишь ты себя неосторожным словом, - перебил его Лажечников.
- А песни с танцами... Тр-р-р-йо-хо-хо-о!.. - не слушая продолжал неутомимый путешественник. - Все мне хотелось вместе с ними пуститься в пляс. Так радостно на душе у меня было! А света сколько! А краски какие! Представляешь, маковое поле, а за ним небольшая рощица, а вдалеке горы, небольшие и ровные, - их называют полонинами...
- Как же они отнеслись к нашему предложению?
- Да, извини, я совсем заболтался, - спохватился Вячеслав. - К кому бы из крестьян я ни обращался, все меня слушали с большим вниманием и радостью. Уездное начальство, правда, было более осторожным. Их настораживала сама неясность предприятия. Подозревают крамольную пропаганду. Губернатор был удивлен до предела, прямого ответа не дал и просил наведаться через год.
- Боится губернатор?
- Боится... В деревнях не все спокойно. Чувствуется приближение чего-то необычайного. А крестьяне такие любопытные! Все хотят узнать, выспросить... Как они тянутся ко всему светлому! Особенно ребятишки. Такие черненькие, с короткой стрижкой, как маленькие галчата, шустрые, непоседливые, с умными и не по-детски грустными очами. Для них, для всех забитых мы должны жить и действовать... Говорил с местной интеллигенцией. Обещали помочь чем только могут. Деньгами, охраной, лошадьми. Поддержит пресса. Теперь главное - решение совета Академии. Пока на моей стороне всего один человек - граф Толстой.
- Потерпи, Витя... Граф - лицо влиятельное. Он скажет свое слово и все непременно придет в свой срок.
- Нет, Шура. Нужно доказывать, оббивать пороги и доказывать, просить и до-ка-зы-вать... - Последнее слово он выделил и в такт несколько раз ударил кулаком по столу. - Прости, Шура... Как хочется верить в лучшее...
- А ты сам веришь в лучшее? - усмехнулся гость.
- Верю, Шура, верю! - твердо и решительно отчеканил Вячеслав.


4.

Он уже в пятый раз перечитывал визитную карточку, только что переданную ему по почте. Буквы, написанные карандашом, размашистым каллиграфическим почерком, прыгали, расплываясь, перед глазами, и поэтому смысл написанного дошел не сразу. На визитке было следующее: "Илья Ефимович Репин. Браво! Браво-с! Вячеслав Константинович, я совершенно очарован светом".
- Репин... Сам Репин, - шевелил губами юноша.
Даже в своих самых пылких мечтах и самозабвенных, честолюбивых грезах он бы не решился поверить этому. Виной всему была его новая картина "Ой, не свиты, мисяченьку", написанная в честь украинской народной песни.

... Темная-претемная ночь. Такая, какая может быть только на Украине. Звезды спрятались, как в чью-то глубокую торбу, и только бессонный месяц освещает одну сиротливую хату. Возле хаты стоит, пригорюнившись, дивчина.
- Где же ты, мой милый? Где ты?.. Найдешь ли меня во тьме ночной? - шнпчет она и тяжко вздыхает.
А Петра все нет. Может быть, забыл он про садок вишневый, брови черные, ласковые слова и клятву до самой домовины сберечь любовь свою? Не идет коханый. Видно, с другой милуется ее суженый, и не видать, не дождаться ей своего счастья.
- Месяц ясный! Свети ему, только моему милому!..
Рядом слышатся легкие шаги и показывается чья-то тень.
- Оксано!..
- Петро! Милый мой... А я уже думала, не дождусь тебя вовеки.
- Оксана, ластонька моя...
Месяц светит скупо и неярко. И скрывается во тьме старая покосившаяся хата, и высокая вишня, и фигурки двух влюбленных, утопая в бесконечной власти этой ночи...


- Марфуша! Марфуша, иди же скорее! - громко кричит юноша.
- Што, милай? Што шлучилось-то? - спросонок шамкает кухарка, пожилая сердобольная старушка, шлепая из гостиной.
Вячеслав неожиданно хватает ее за руки и кружит в бешеном танце.
- Ой, не сви-и-ты, мисяченьку, не свиты нико-о-о-му, - громко запевает он.
Перепуганная от неожиданности старушка долго не может прийти в себя.
- Ой... батюшки-светы... ой, не могу! - запыхавшись, еле произносит она. - Да чтой-то случилось?
- Репин... Сам Репин нас поздравляет, Марфуша, - с какой-то внезапно нахлынувшей гордостью художника говорит Вячеслав.
- Ре-пин?... - невольно повторяет Марфуша. Интересно! Репин. Художник... Ничего она раньше не слыхала о Репине, не видала его картин. Да и что могла видеть в своей горемычной жизни бедная неграмотная сирота, кроме побоев мужа и грязной хозяйской посуды? На минуту ей стало стыдно перед молодым человеком. Но Вячеслав поспешил прийти ей на помощь.
- Хочешь, я расскажу тебе о нем? Так вот Репин... Сам он из Чугуевских казаков, родом из Харьковской губернии. Бедствовал, сердечный, сам пробивался, по заказу писал. А теперь!.. Почитай весь мир знает Репина!.. Богатый, знаменитый... Картины его покупают за несколько тысяч...
Марфуша, заслушавшись, садится на краешек стула. А Вячеслав, увидев широко раскрытые глаза старушки, резко вскакивает и шагает по комнате, размахивая руками, словно помогая своим словам.
- А какие это картины!.. Например, есть у него про Волгу. Как на Неве, по Волге ходят плоты и баржи. Вниз по воде легко, а вот как назад?.. Тогда привязывают к барже большую лямку с ременными петлями, по одной на человека. И люди эти - бурлаки - идут по берегу и тянут-тянут каждый за свой конец. Таких бурлаков и нарисовал Репин... Душно. Баржа тяже-е-лая!.. Ноги вязнут в горячем песке, пот ручьями льется по загорелым лицам, лямка впивается в грудь, одежда разорвана... Народ разный: тут и молодые парни, есть и зрелые, сильные мужики. Все - голь... Головы растрепанные, лица измученные и суровые, руки жилистые...
- А еще?.. - тихо просит Марфуша, затаив дыхание.
- Есть у него и такая картина. Правил в России царь Иван. Не человек, а зверь. За жестокость народ-то и прозвал его "Грозным". Был он такой необузданный в гневе, что однажды... убил жезлом своего собственного сына...
- Сына? Родного? Как же это?.. Ох, ох... Вот это царь! Боже милосердный!.. - перебивает старушка, всплеснув руками, качая головой и поминутно крестясь.
- Репин и нарисовал этого отца-зверя, когда тот опомнился, упал на колени, прижал к груди голову умирающего и, ошалелый от страха, целует-целует-целует, а рукой прикрывает рану на виске. Кровь течет между пальцами. На ковре, на одежде - всюду кровь...
- А царевич?..
- Царевич бледный, как снег, только в глазах догорает жизнь... Когда картину эту показывали народу, то некоторые млели, так это правдиво и страшно изображено.
- Вот она, искра божья, - роняет Марфуша. - Вот он какую власть-то над людьми имеет...
Вячеслав подходит к столу, берет в руки портрет старушки и быстро-быстро пишет в правом углу:"На добрую славную память моей Марфуше. Витя Р. 19.. год".
- Это от меня, Марфуша. Твой портрет...
- Храни тебя, Христос, милый, - говорит взволнованная кухарка, перекрестив художника, и уголком платка торопливо вытирает старушечьи слезы. - Это я! Ей-богу, я!..
Вячеслав открывает секретер и достает оттуда деньги.
- Возьми это, Марфуша. Ты так хорошо позировала мне и устала, бедняжка. Это за твои труды...
Марфуша, увидев деньги, вся задрожала.
- За что, барин? Нет-нет!..Не возьму, ни за что не возьму. Не обижайте старую, - еле проговаривает она.
- Ну успокойся, милая. Не надо... Прости. Я, право, не хотел тебя обидеть...
Крепко прижав к себе картину, Марфуша долго и как-то по-новому смотрит на художника благодарными словами, а потом, не сказав ни слова, тихо, будто призрачная тень, исчезает...


5.

Совет Императорской Академии художеств избирался сроком на пять лет из числа ее постоянных членов. Все текущие дела, все важные вопросы исполнялись только после утверждения их Советом.
Заседания проходили в большом зале Академии на Васильевском острове. Собираясь обычно по пятницам, члены Совета шумно и наспех решали зарегистрированные вопросы, готовясь к приятному вечернему рауту. Чаще всего речь заходила о покупке каких-либо картин, о повышении пенсиона или о церковной субсидии.
Вопрос Вячеслава стоял последним в списке регистраций. Молодой художник, заметно волнуясь, вышел к кафедре, которая стояла на возвышении, и оглядел зал.
Прямо напротив кафедры находился стол с председательствующим и его секретарем. Над ними висел огромный портрет царя в полковничьем мундире. Члены Совета располагались за большим дугообразным столом. Большинство лиц казалось скучающим. Кто-то причмокивал языком и улыбался. Кто-то машинально делал записи в книжке или рисовал женские головки.
Граф Толстой смотрел на юношу в упор. Взгляды их встретились, и юноше показалось, будто голова графа слегка качнулась в приветственном кивке. Толстой еле заметно пошевелил губами, но юноша уже не смотрел на него. Он скользнул глазами на свои записи, поклонился председательствующему - князю Голенищеву-Кутузову, а потом остановился на портрете Николая. Всю свою речь он так и произнес, неотрывно глядя на царский портрет.
- Господа! Вопросы искусства все более и более привлекают в настоящее время внимание самых широких масс. Но народ наш продолжает оставаться во тьме, не видя замечательные образцы настоящего искусства. Обязанности тех, кто глядит вперед, направить все внимание художественных сил на удовлетворение эстетических потребностей народа. Корни искусства должны питаться родниками родной земли, и только тогда оно будет процветать и внесет свой особый вклад в общее достояние человечества.
Настало время продолжить святое дело знаменитых передвижников. Более того, нужно пойти еще дальше в культурном просветительстве. Передвижники демонстрировали свои картины только в крупных городах, и поэтому их выставки были недоступны для крестьян. Я же предлагаю в ближайший год собрать самые значительные картины наших художников последних лет и провести в специальном фургоне передвижную выставку для крестьян Малороссии, преднамеренно останавливаясь в небольших поселках и селах.
Недавно я побывал в этих живописных местах. Подолия, Гуцульщина, Бессарабия... Народ, живущий там, жадно тянется ко всему светлому и прекрасному. Я уверен, что данная выставка будет всеобщий успех, ибо вижу в ней общенародную необходимость и целесообразность...
После этих слов художника по залу пронесся гул удивления. Полусонные академики мгновенно наэлектризовались и, пожимая плечами, принялись обсуждать это удивительное предложение.
- Как вам этот малоросс?
- Горяч, горяч... Не в меру-с.
- Крестьянам картины? Да они их на дрова порубят.
- А сторожей побьют!
- Удивительный либерализм!..
Председательствующий позвонил в колокольчик, призывая тишину, делая это впервые за целый вечер. Предложение молодого художника, едва вылупившегося из гнезда Академии, окончившим ее два года назад по классу Куинджи, казалось необычным, выходившим за рамки рутинных разговоров Совета.
- Господин председатель! Разрешите вопрос к господину докладчику? - произнес чей-то пронзительный голос, в котором Вячеслав узнал графа Драгомирова, тщедушного сухого человека, всегда неприязненно относившегося к молодежи. - Не кажется ли вам, дорогой Вячеслав... э-э-э... Константинович, что для этой, с позволения сказать, холопской выставки, вам придется запастись револьвэром?.. Вот вы утверждаете и, вероятно, вполне искренне, что наш народ... то есть, весь наш народ, - он сделал широкий театральный жест, имитируя высшую степень благодарности, - тянется к знаниям. Однако я не могу в это поверить. Наше крестьянство еще не доросло до картинных выставок. У холопов ни к чему не может быть никаких влечений, кроме самых низменных. Холопу положено снизу вверх смотреть на своего господина и почитать за безмерное счастье, что он имеет кашу, лачугу, толстую Прасковью и дюжину детишек. А вы предлагаете ему задуматься над Рембрандтом. Каша-с... каша ему важнее...
Вячеслав глубоко вздохнул и медленно сжал пальцы в кулаки. Злости не было, но появилось острое чувство несправедливого унижения.
- Увы, наш народ забит. Куда ему до голландцев, больших и малых!.. Однако забит он не настолько, чтобы на все закрыть глаза и уподобиться дикому зверью. Представьте, если к крестьянину подойти не с господским кнутом, а с искренней лаской, как к ребенку...Он тотчас выпрямит спину, улыбнется, почувствует себя человеком, таким же божьим созданием, как и мы. И ему нужно солнце, и все вокруг, и Рембрандт, разумеется... Кроме того, мне кажется, господин Драгомиров, вы не слишком хорошо знаете нашу деревенскую действительность, оттого и встревожены. У вас еще слишком свежи воспоминания о розгах для воспитания народа. Благо, сейчас грядут иные времена, в которых, я считаю, необходимо создать специальную эстетику для простолюдина...
Драгомиров промолчал, неторопливо сел и тут же повернулся к своему соседу - члену Совета Суслову.
- Еще минута - и я сказал бы ему:"Vous finirez mal". Впрочем, говорят, к нему благоволит его сиятельство?..
- C'est vrai... Это совершенно так. Он наверняка плохо кончит с подобными мыслями, - поддакнул Суслов и попросил слова. - Позвольте спросить, господин Р.,нас всех не может не интересовать, как собственно будет выглядеть этот ваш фургон? - програссировал он, поправляя пенсне.
- По моему проекту, деревянные части верха фургона должны служить опорами для выставочной палатки. Внутри нее в два ряда развешиваются картины, которые будут вставлены в специальные рамы из папье-маше. При перевозке рамы привинчиваются в особые ящики. В течение часа картины легко можно будет развесить в палатке или комнате.
- А не боитесь ли вы, милостивый государь, что ваша такая замечательная палатка с картинами будет просто-напросто разграблена деревенскими Робин Гудами, - усмехнулся Суслов, - и никакие рамы вам отнюдь не помогут-с?..
- Я готов повторить, - медленно отчеканил Вячеслав, - что собираюсь идти к крестьянам не с кнутом. Народ ждет эту выставку, ему так необходимы настоящие картины настоящих художников. И мы должны исполнить свою просветительскую миссию и пойти ему навстречу... Народ наш высоко ценит и безмерно любит искусство. Но когда он просит хлеба, ему по обыкновению дают камень в виде пошленьких лубочных картинок. Пора, господа, дать народу настоящий хлеб!..
- Вячеслав Константинович, картины каких именно художников вы собираетесь демонстрировать? - спросил почетный член Академии Строганов, невысокий тучный человек.
- Если мы думаем о потенциальном духовном народном развитии, если мы молимся о его эмоциональном культурном всплеске, одним словом, если мы хотим чего-то добиться, то и должны отдать все самое свое лучшее... Я полагаю, что для этой выставки необходимо участие двадцати-тридцати наших лучших современных мастеров во главе с Репиным и Куинджи.
В зале опять прошел гул удивления. Было определенно ясно, что большинство членов Совета попросту напугано предложением молодого художника.
Граф Толстой все время хранил молчание, сосредоточенно записывая что-то мелким карандашным грифелем в свою тетрадь. Когда же пришло время обсуждений, он первым попросил слова.
- Господа! Я предлагаю согласиться с предложением Вячеслава Константиновича. Мне думается, что стихийные крестьянские выступления, которые мы наблюдаем в последнее время, в том числе в нашей Малороссии, вызваны тяжелейшим положением, в котором находятся крестьяне. В интересах передовой интеллигенции должно входить посильное смягчение, поелику возможно, сего ужасного положения. Это наш христианский долг. Мы должны быть более милосердными и с трепетным благословением поощрять подобные цивилизаторские пропозиции...
Слова графа прозвучали как гром среди ясного неба. Многие были наслышаны о его либеральных настроениях и чрезмерном демократизме. Но то, что он открыто поддержит крамольную народную выставку, было смело и неожиданно. Толстой был крупным меценатом, ученым и исследователем, одним из тех редких интеллигентов, которые до смерти боятся погрязнуть в профессорской рутине. Узнав поближе молодого художника, он обнаружил в нем какую-то свежую, новую струю и неиссякаемый поток творческой энергии.
Впрочем... Было еще нечто приватное, послужившее определенным толчком в поощрении и помощи его протеже. О чем, кстати, никто, в том числе и сам наш герой, не знал и даже не смел догадываться.Дело в том, что семнадцатилетняя Ольга, миловидная дочь графа,любительница поэзии и живописи, с большой симпатией относилась к молодому красавцу художнику, оказывая ему достойные знаки внимания. Разумеется, дело не выходило за рамки светских приличий и ограничивалось девичьим кокетливым любопытством и шаловливыми записями в потайном дневнике грез. Но граф, как раз обнаружив эти записи, был чертовски напуган и взволнован, не представляя себе молодого Вячеслава в роли своего близкого родственника. Поэтому, хорошенько обдумав еще не опасное, но довольно зыбкое положение, счел благоразумным отвести внимание юноши на другой предмет. Однако Вячеслав был в то время просто опьянен идеей выставки и не мог ощущать, в силу своей молодости и наивной доверчивости,тайные ходы власть предержащих.
"Блажен, кто верует..."
А тем временем бурные дебаты на Совете продолжались. Мнения разделились. Выяснилось, что художника поддержат большие мастера, а Репин, со свойственным ему азартом и энергий, готов хоть сейчас написать картину для этой выставки. Причем, именно что-то на малороссийскую тематику. Даже те пессимисты и резонеры, кто считал это мероприятие пустым чудачеством, вынуждены были признать, что в целом это будет полезно и безболезненно для самолюбия академиков, снизошедших до крестьян.
При голосовании двенадцать голосов было подано сторонниками проведения выставки и столько же - ее противниками. Решающий голос в подобных случаях отдавался председательствующему - князю Голенищеву-Кутузову.
Это был высокий худощавый человек. Лицо его, обросшее массивными бакенбардами, казалось вытянутым и холодным. Пышный генеральский мундир усиливал эту чопорную холодность, а острые, гладко остриженные усы а-ля Nicolas, впивавшиеся саблями в бакенбарды, придавали сухость и неприступность.
Князь пристально всмотрелся в пылающее лицо молодого вольтерьянца. Выставка для крестьян? Что за нонсенс!.. Затем он вынул из жилетного кармана фамильный золотой брегет. О-о, восемь часов... Белокурая госпожа Мими уже битый час ждет своего петушка. Да, нужно торопиться, она, чертовка, не простит опоздания. Мими!.. Какое божественное созданьице, право... Когда она шаловливо сбрасывала на пол его эполеты, топча ногами неприступный мундир, а потом дергала обвисшие бакенбарды и больно щипала щеки своими упругими пальцами,- куда убегала его неприступность, куда исчезала сухость и холодность, а в глазах загорался блеск дикого секача? И был ли он самим собой в те мгновения или только лицедейской академической маской, сошедший с портрета?.. Князь на секунду закрыл глаза, представив опереточную красотку, и тут же очнулся.
- Господа! Мы должны уделять наидостойнешее внимание вопросам нравственности, чистоты и морали. Все наши плодотворные усилия последних выставок направлены на истребление всякой грязи и мусора в умах. Прикосновение же к нашим шедеврам холопской грязи никоим образом не обелит последних, а напротив - запачкает и унизит шедевры. Вообразите, каково выставлять картины... гм-м... в конюшне или же на псарне. М-да... Таким образом, ввиду неясности, считаю прожект господина Р. акцией невыполнимой. С тем рекомендую Совету Академии отклонить данное ходатайство, присовокупив мой решающий голос, о чем полагаю внести в академическое собрание... Главное чистота, господа. А чистота - не для быдла...

Через несколько минут заседание Совета было закончено. Громко хлопали стулья и кресла, шумно переговаривались возбужденные академики. Гасли свечи. У полутемного подъезда вовсю гудели кучера. Двери были открыты настежь, но Вячеславу на минуту показалось, что для него закрылось все и он очутился запертым в тесной камере Петропавловской крепости.
В коридоре к нему подбежал Лажечников, тряся головой и негодуя. Он давно уже поджидал своего друга. Но теперь, поняв все без слов, ни о чем лишнем не спрашивая,просто крепко сжал его руку.
- Ничего, Шура, ничего-ничего-о-о... Мы еще поборемся. Мы ведь крепкие, правда?.. Будем собирать картины к нашей выставке, - тихо проговорил Вячеслав, глядя куда-то вдаль, словно в далекое неисполнимое будущее, и быстро пошел к выходу.


6.

По пятницам обычно собирались у Архипа Ивановича Куинджи. Старый художник, имеющий просто фантастическую популярность, всегда с нескрываемым удовольствием принимал молодежь. Коренастый, широкоплечий, с длинной бородой, шевелюрой и чарующей улыбкой, он притягивал к себе с первого взгляда. Даже достигнув самых высоких ступеней славы, Куинджи продолжал оставаться скромным и общительным человеком.
Вечера у него проходили шумно, в спорах и прожектах. Кто-то читал стихи, кто-то играл на рояле, кто-то, уединившись, заканчивал новый этюд, чтобы тут же показать его друзьям.
Непременным условием куиндживских вечеров были традиционные сосиски, что покупались в ближайшей лавке. И, конечно же ,самовар... Не самовар - самоварище!.. Громадный, пышущий дымом, как паровоз. Его ставила не прислуга, которой вообще не было в доме, а Вера Леонтьевна, жена Архипа Ивановича. Художника часто в шутку спрашивали, каким-таким чаем он поит своих учеников - ведь все они, кого ни возьми, добивались отличных результатов на выставках. "Ну да, волшебным, - отвечал он, - куиндживским..."
Сидели далеко за полночь. Часто бывало весело и беззаботно. Для этого вовсе не требовалось ни шампанского, ни жженки, ни цыган. Устраивали остроумные сценки или концерты. А Куинджи восседал в центре, в своем любимом английском кресле, и напоминал бога Посейдона, будь у него трезубец вместо мольберта.
Куинджи... Какое яркое имя! Целая эпоха в русской живописи. Один из тех самых знаменитых передвижников.Автор великой "Ночи над Днепром", которая одна представляла собой целую выставку и поражала современников. Мастер, сумевший найти СВОЙ свет и СВОИ краски. Гордый, неприступный, резкий и вместе с тем ласковый, добродушный человек со всеми человеческими слабостями. Многие посмеивались над его странной любовью к птицам, которых он ежедневно в полдень прилично подкармливал на крыше своего особняка или петербургских площадях.
Замечательный учитель, который, властвуя, не давил на своих учеников, требуя от них проявления творческой индивидуальности. Именно так и появились Рерих и Рылов, и десятки талантливых живописцев.
Куинджи... Веселый и печальный одновременно, часто добавляющий к своим фразам:"Этто... этто так, милостивый государь, да..." Как хотелось преклонить перед ним колени, без устали глядеть и глядеть на этого завораживающего человека!..

... Сегодня у Куинджи, как по условленному сигналу, сидели тихо, боясь нарушить тишину. Все уже знали о случившемся, однако никому не хотелось начинать об этом разговор.
Наконец, закурив кем-то предложенную папиросу, мягким грудным голосом заговорил хозяин дома.
- Этто... Друзья мои! Вы, вероятно, уже знаете об отказе Совета Академии на устроение выставки господином Р. Этто... черт знает что, господа, я возмущен... Я... я как художник и честный человек считаю своим долгом указать на жестокую несправедливость данного решения и еще раз подтверить свое непременное согласие на участие моих работ в этой выставке. Этто... Дорогой Вячеслав Константинович, - добавил он, волнуясь, - я надеюсь, да нет... я уверен, что все, сидящие здесь, сумеют морально и материально поддержать вас для непременного достижения благородной цели...
Вячеслав, сидевший напротив Куинджи, быстро встал. Чувствовалось, что ему нелегко говорить, но сказать нечто важное было особенно необходимо.
- Благодарю вас, Архип Иванович, благодарю вас, дорогие мои коллеги, за теплые слова и поддержку. Мне так не хватало всего этого на сегодняшнем знаменитом Совете. Но смею всех вас заверить, что мы с господином Лажечниковым не собираемся опускать руки и продолжим борьбу, какой бы сложной она ни окажется. Мы будем стучаться во все министерские двери и кабинеты, мы готовы написать целую петицию царю.Но прежде всего, для того, чтобы в скором времени провести эту выставку, я предлагаю создать "Товарищество народных передвижников", и прошу покорно вашего согласия вступить в него.
Уверенным жестом он поправил упавшие на лоб волосы и продолжал:
- В настоящее время мы фактически имеем в наличии около тридцати картин на самые различные сюжеты, которые, как нам думается, будут вполне понятны крестьянам. Но теперь мы пришли к единодушному мнению, что для этой долгожданной выставки необходимо не менее ста картин. Причем, подлинников... Илья Ефимович советует мне быть осторожным. Он считает, что достаточно перевозить обычные иллюстрации с картин и там же, на месте, их продавать. Но я полагаю, что этого мало нашим братьям-крестьянам. Они ждут ваши картины, господа...
Тут же раздалось сразу несколько голосов. Многие готовы были тотчас начать работу. Предлагали использовать на выставке "волшебный фонарь", показывая диапозитивы с катинных галерей мира. Советовали отпечатать почтовые открытки для популяризации выставки. Лица художников, возбужденных новыми предложениями, посветлели и освежились. Лажечников сел в углу большой залы и начал составлять обширный список вступающих в новое "Товарищество".
Архип Иванович предложил создать общую кассу, в которую тут же сам, не мудрствуя лукаво, вложил большую сумму. Но сборы оказались все-таки невелики. Молодые художники обычно перебивались случайной работой или ненадежными уроками. О частых продажах картин не могло быть и речи. И сейчас, целиком отдавшись благородному порыву, они жертвовали последним, что у них было. Вячеслав чувствовал это, и в глазах его долго стояли слезы благодарности.
Когда шум поутих и стихли разгоряченные споры, Куинджи подошел к светловолосой девушке, одетой курсисткой.
- Пани Эльжбета, сыграйте нам что-нибудь. Я знаю, что, кроме прекрасных акварелей, вы еще замечательно играете. Очень прошу вас...
Девушка вздрогнула и слегка покраснела, смутившись от неожиданной похвалы самого Куинджи. Потом что-то негромко ответила ему и уверенно подошла к роялю. Открыв крышку, она еще раз взглянула на хозяина дома и, дождавшись его напутственного кивка, заиграла. Зазвучала печальная тема григовской Сольвейг, постепенно обволакивая теплой грустью всех находившихся в зале.
Возбужденный Вячеслав внезапно замолчал и повернулся в сторону игравшей.
- Шура, кто это? - тихо спросил он, подойдя к Лажечникову.
- Это... Это Эльжбета Ясинская, племянница п-ского губернатора, - проговорил невнятно Лажечников, неожиданно побледнев. - Дядя в ней души не чает. Сказывают, все завещает ей. Теперь она без пяти минут первая невеста. Но, как видишь, держится просто...
- Эльжбета... - тихо повторил Вячеслав, неотрывно следя за пианисткой и не замечая, что Лажечников с некоторым смятением разглядывал его. - Как же нехорошо... что она... богата...
Все дальше и дальше головокружительно взвивалась музыка и улетала в свою волшебную неповторимую страну.
Когда все стихло, раздались шумные возгласы "Браво! Браво!" Эльжбета встала и смущенно проговорила слова благодарности без всякого женского заученного жеманства.
- Я прошу тебя, Шура... Познакомь меня с ней... - Вячеслав крепко схватил своего друга за рукав сюртука. - Ты должен... должен... Иначе... я не знаю...
- Полно, полно, Витя, - Лажечников слегка поджал губы. -Я вас непременно познакомлю. Иначе ты меня просто растерзаешь...
Они тут же подошли к девушке, сердечно раскланялись, и Лажечников, то ли смеясь, то ли негодуя, демонстративно представил Вячеслава, хотя в этом не было особой необходимости, ведь девушка уже давно наблюдала за красавцем-бородачом, втайне мечтая познакомиться с ним поближе. Вскоре Лажечников, чувствуя, что он оказался как бы не у дел, пробормотав несколько учтивых, ни к чему не обязывающих фраз, удалился, оставив молодых людей наедине.
Вячеслав, повинуясь какому-то внезапно вспыхнувшему порыву, нежно взял девушку за руку.
- Пани Эльжбета, пшепроше... будьте ласкавы, сыграйте полонез пана Огиньского. ПрОшу великодушно!.. - проговорил он корявую смешную фразу, волнуясь и смешивая разные языки.
Но это произвело эффект на девушку.
- Пан може по-польску? - она лукаво уклонилась от ответа и широко улыбнулась, играя бровями.
- Я малоросс, и, хотя почти не говорю по-польски, люблю ваш народ и культуру.
- Дзенькуе бардзо, пане, - засмеялась Эльжбета, обнажая ряд белоснежных зубов. - А я легко вас узнала, Вячеслав Константинович, - сказала она затем на чистом русском языке, четко выговаривая звук "л", обычно с трудом произносимый поляками.
- Вы... Откуда? - удивился Вячеслав и поневоле смутился.
- Я видела вас в Каневе, в Шевченковском кружке...
- Как? Вы были в Каневе? - громко вырвалось у юноши.
- Да, и очень много слышала о вас от Ядловских.
- Эльжбета, скажите... - почти вскричал Вячеслав, не владея собой.
- Сначала я рискну исполнить вашу первую просьбу, - игриво перебила его девушка и вновь села к роялю.
Полонез зазвучал высоко, нежно и взволнованно. Вячеслав о чем-то задумался, по-прежнему глядя на девушку...


Канев... Здесь, на высоких холмах и кручах, где шумит и волнуется Днепро, завещал похоронить себя Тарас Шевченко, великий Кобзарь украинского народа.
Возле одинокого креста стоит небольшая, но опрятная хатка, освещенная солнцем. На завалинке сидит дидусь. Он, хотя и ходит с клюкой, все еще ровен и статен. Правда, годы все-таки берут свое, берут... На лбу - волна морщин, лицо вытянулось, но прелести своей не потеряло. Стало быть, есть еще порох... Это Иван Ядловский, первый сторож могилы Тараса.
Из хаты выбегает бойкая девушка, но, увидев незнакомого господина с тяжелым свертком, неожиданно краснеет и останавливается, прикрываясь концом рукава.
- Настусю! - ласково зовет ее дед. - Дай-но пану художныку молока крынку...
Девушка еще раз быстро стрельнула глазами по незнакомцу и юркнула в хату, позванивая монистом.
Вячеслав уже давно сидит со сторожем, внимательно слушая его неторопливый полуграмотный рассказ.
- Так, панычу... Ось сюды ёго москали и прывэзлы з чужины. Там, у Москви, и помэр вин, а прохав тут поховаты. На конях вэзлы, а сюды, на Чэрнэчу гору,будь як на руках нэслы. Народу було-о-о... Уси плакалы за нёго. Квиты клалы, багато квитив... Потим оцэй хрэст ставылы. Всэ так, як вин бажав, Тарасэ наш. "Щоб ланы широкополи, и Днипро, и кручи..." Як там дали, дружэ, забув я, старый?..
- "Було б выдно, було б чуты, як рэвэ рэвучий".
- Так-так... Добрэ... Ось и вин, Днипро наш, зовсим, бач, поруч. А я й слидкую за могылой. Трэба кому ж... Я й Настуся, донэчка моя. Сами мы... бач,вона бэз мамци ростэ... Алэ, я тоби кажу,дужэ добра ся дивчина...
Воротилась Настуся с полным глечиком молока. Вячеслав принял его и тепло поблагодарил девушку. Та немного смутилась, но продолжала стоять, соблюдая приличия.
- Ну, диду, дочь-то у тебя какая красавица, - подзадорил ее молодой художник, обращаясь к старику, не спуская глаз с Настуси. Однако она выдержала и это испытание, только в самых глазах ее появились какие-то шкодливые чертики.
- "Чорнобрыва, уродлыва, хоч бы й за гетьмана", - вместо ответа неожиданно запела она и громко засмеялась, вмиг теряя свою робость и скованность.
- Настусю, нэ сором мэнэ, - только и уронил дед, и тоже засмеялся ее неожиданной смелой выходке.
Долго смеялся и Вячеслав, тряся своей длинной шевелюрой и бородой. Потом, все еще улыбаясь, посмотрел на девушку, как будто в первый раз, по-другому, и прошептал:
- Настуся, я хочу написать ваш портрет...


... Музыка стихла, но Вячеслав продолжал находиться в задумчивом оцепенении. А к пианистке, раскрасневшейся от игры, уже подходил Куинджи, целуя ее руки.
- Этто... Благодарю, покорнейше благодарю вас, пани Эльжбета, вы превосходно музицировали. Вячеслав Константинович, как этто... вы украли принцессу нашего бала, пользуясь моим расположением.
- Я буду счастлив, дорогой Архип Иванович, знать, что пользуюсь вашим расположением и в этой акции, - отпарировал с улыбкой Вячеслав и повернулся к Эльжбете, галантно предложив ей руку.
- Пани Эльжбета, позвольте выразить вам мою самую большую признательность. Ваша игра, словно чудодейственный бальзам на раны...
- Благодарю вас, Вячеслав Константинович. Я играла и все время думала о вас и о вашей выставке. Мне так и видилась та кибитка посреди бескрайнего поля, везущая картины для крестьян.
- Вы так добры, пани...
- Меня очень взволновала ваша идея. Все это так ново и необычно.
- О, если бы так думали всемудрые академики нашего Совета, - вздохнул, улыбаясь грустной улыбкой, Вячеслав.
- Я очень, очень хочу верить в вашу победу, дорогой Вячеслав Константинович, и помогу вам всем, чем смогу...
Она посмотрела на Вячеслава долгим лучистым взглядом, и в нем молодому человеку почудилось многое: и нескрываемое восхищение, и робость юности, и начало любви...


7.

Наступил 1904 год. Близились невероятные события для сонной монархии, которая, пожалуй, уже успела позабыть времена Стеньки Разина. Многомиллионная босая Россия вступала в новый век с неохотой, идя как бы не в ногу с другими державами, едва волоча непомерный груз своих отдаленных окраин, забытых губерний, городков и деревень, где голодало, мерзло и гибло их население. Где-то на востоке велась неудачная кампания с японцами, которые скорпионом впились в пятку сонного и ленивого великана. Но этот великан должен был очнуться и отряхнуть себя от пыли и паутин.
Чувствовал надвигающуюся грозу и официальный Петербург, стремящийся оградить покой августейшего монарха и его досточтимых подданных от излишних треволнений и беспокойства, боясь прямого столкновения с противоборствующей силой.
На Васильевском тоже ожидали скорых перемен. Старый князь Голенищев-Кутузов внезапно уехал за границу. Весь Петербург облетела сенсационная новость о его порочных связях и ночных оргиях. Вот уж поистине "седина в бороду, а бес - в ребро"!.. Волей-неволей вынужденная заграничная поездка стала единственным спасением его пошатнувшейся репутации.
Место князя занял благополучный граф Толстой, который, будучи хитроумным дипломатом, удачно лавировал между официальной трибуной и гласом народным.
На первом же заседании Совета было вновь рассмотрено предложение Вячеслава, о котором уже давно шумели в Академии. К этому дню молодой художник смог доложить о достаточном количестве картин лучших современных русских художников. Однако необходимых средств на экспозиционные нужды не хватало, и он приготовил в своем докладе на свой страх и риск вопрос о субсидировании выставки Советом. Не веря твердо в то, что академики сумеют враз "раскошелиться" на народную выставку, он был готов обойтись и без этой помощи. Но деньги, деньги - их всегда не хватает и никогда не бывает много, а занимая чужое, всегда приходится возвращать свое...
В эти дни Вячеслав был неудержим. Ему все казалось, что сделано мало, что много времени упущено, что силы и нервы потрачены понапрасну. И он шел напролом, навстречу своей мечте. Часто его видели спорящим или быстро шагающим по длинным лестницам Академии...
О, эта бесконечная винтовая каменная академическая лестница, темная и вконец запущенная, на четвертой линии Васильевского! Она в конце концов вела в низкую антрессоль со сводами, в так называемую шинельную.
Кого здесь только не увидишь! Сколько одежд и лиц! Вот группа поляков, чинных и гжечных, молчаливых и гордых. Проше паньства!.. Вот веселые хохлы, темноволосые и живые. Здоровэньки булы!.. Волжак из Самары, добрый малый, без гроша в кармане. Не тужи, милок!.. Светлые немцы-бароны из Риги. Яволь, бурши!.. Истые петербуржцы и безобидные провинциалы. Богатые и бедные. Талантливые и бездарные. Здесь рождались замыслы новых картин и прожектов. Здесь умирали надежды. Все здесь...
Здесь, после долгих и горячих обсуждений, не выдержав яростной атаки молодого неугомонного человека, под натиском которого, казалось, могла разрушиться гора, Совет сдался. Согласие на проведение народной выставки и выдачу на ее содержание трех тысяч рублей было получено. Деньги не бог весть какие для претворения такой серьезной акции, но важен был сам факт, сам факт!.. Пошли-таки на уступки, господа властители!.. Ну и новоиспеченный председатель, всерьез учитывая свои меркантильные интересы, готов был спровадить молодого энтузиаста куда подальше.
Несмотря на то, что это известие Вячеслав ждал два долгие года, он не ликовал, почивая на лаврах. Все повторял своим друзьям и близким:"Это только начало. Главный наш судья - народ". Бешеная, суматошная жизнь, поездки, прошения издергали его, и он несколько осунулся. Однако теперь, когда цель казалась такой близкой, не время было считать свои ссадины и болезни.
Лажечников, более спокойный и уравновешенный, часто упрекал своего друга в несдержанности, но все его предостережения оставались напрасными. Теперь остановить Вячеслава было невозможно.
Выставочную палатку соорудил фабрикант Кебке, который собирался изрядно на этом заработать, запросив сходу восемьсот рублей. Ого-го!.. Ничего не поделаешь, кому - эстетическое наслаждение, кому - обычный капитализм. Но палатка действительно получилась у немца удачной и вместительной, поэтому Вячеслав, ни минуты не задумываясь и не торгуясь, согласился заплатить.
Художник держал постоянную связь с Киевом, непрерывно теребя телеграммами и письмами местных меценатов. Картины должны были прибыть в Киев поездом.
Перед отправкой устроителей ждало еще одно испытание. Консервативные члены Совета потребовали провести выставку в зале Академии, стремясь задержать ее следование. Таково их было запоздалое отчаянное условие. Но Вячеслав, похоже, даже рад был этому событию, надеясь еще раз доказать свою правоту. И его мечты начали сбываться...


8.

Сразу вслед за Вячеславом в палатку вальяжно вошел Толстой,держа руки за спиной. Граф улыбался, и его улыбка казалась то ли добродушной, то ли снисходительной. Разумеется, он был искренне рад за юношу, но в еще большей степени доволен собой и решением своих личных дел: втайне подсмотренные новые записи в дневнике Оленьки были более спокойными и благими.
За графом неторопливо следовали седобородые академики, шумно переговариваясь друг с другом.
Вячеслав оказался в центре палатки. Окинув взглядом вошедших, он бойко начал пояснения.
- Господа! Данную выставку я полагаю считать рекогносцировкой перед настоящим испытанием. Все картины, которые вы здесь можете видеть, способны оказать надлежащее воздействие на крестьян и, я глубоко надеюсь, будут правильно ими поняты. Основной акцент направлен на бытовые полотна Репина и Богданова-Бельского, в которых крестьяне увидят самих себя за работой и в недолгие минуты отдыха. Представлены исторические работы Максимова, касающиеся русской старины. По мере возможности экспонируются картины на малороссийский сюжет, где мы в первую очередь рассчитываем на "Украинскую ночь" Архипа Ивановича, любезно предоставленную автором в распоряжение выставки. Кроме этого, немалую роль должны сыграть и картины религиозного содержания. В целом наша выставка - пропаганда искусства настоящих мастеров перед теми людьми, которые лишены были всякой возможности его видеть и понимать...
Седовласые мужи внимательно и скрупулезно осматривали каждую выставочную картину, хотя большинство из них были хорошо им известны. У входа маститых гостей встречал нарисованный веселый усач-запорожец в широких шароварах, новых чеботах и красном кушаке, лихо вытанцовывающий гопак. Он танцевал любимый народом танец, простодушно и доверчиво глядя на своих зрителей. И в этой обнаженной правде казалось : он настолько свободен, горд и велик, что никакой властитель, ни царь, ни гетман, ни король не способен его сокрушить.
Это была новая работа Вячеслава, которая так и называлась - "Гопак". А в образе неутомимого лихого запорожца выступал сам Саксаганский, украинская театральная звезда. Но то, что ярко и живо плясало на Украине, в Петербурге вызывало разные эмоции.
Граф Драгомиров подошел к Толстому, стоящему, скрестив руки, как раз напротив этой картины.
- Не кажется ли вам, милейшией Иван Иваныч, что вся эта пропаганда может окончиться российской Жакерией?
Толстой лукаво усмехнулся. Риск, безусловно, был, и это он понимал с самого начала подвижной деятельности художника. Но теперь, заручившись если не прямой поддержкой, то молчаливым согласием великого князя Константина, отступать было нельзя.
- Господин Драгомиров, я верю организаторам и знаю, что ничего крамольного на выставке не произойдет. Что же касается активности крестьян, могу вам определенно заявить: во многом мы виноваты сами. Мы и только мы истребляли у народа душу, выкалывали глаза и выбивали всяческое желание творить. Не нам ли пенять на самих себя, видя, что народ требует справедливости и красоты?
"Да... это я великолепно выразился - по поводу души и глаз...", - пронеслась быстрая мысль, и лицо Толстого, только что выражавшее нерв и страдание, вмиг разгладилось, представляя известную довольную улыбку.
- Может быть, вы и правы, - не торопясь произнес Драгомиров, с интересом следя за физиогномическими превращениями своего собеседника - что ж, либеральный граф остался верен себе, пока его лично не клюнул бунтарский петух.- Однако мне все время кажется, что этот пляшущий хохол способен вызвать нечто негативное...


... Запорожец смачно поправил свои седые усы и захохотал так, что его зычный голос многократным эхом разнесся по сторонам.
- Хо-хо-хо-о-о! Хэ-хэ-хэ-э-э!.. Н-ни-и-и!.. Гопак нэ так танцюеться, пановэ. Цэ всэ робыться швыдшэ. Гоп-ля! Гоп-ля! Ось як, гляньтэ!..
И он заплясал, несмотря на свое увесистое пузо, перехваченное шелковым поясом, быстро перебирая ногами, залихватски, вприсядку, то широко их расставляя, то смешно подпрыгивая и кокетливо выворачивая руки, при этом припевая своим мягким баском:
- Гоп, кумэ, нэ журыся,
Туды-сюды повэрныся!
У-ух! У-ух! Нэ журысь,
Туды-сюды повэрнысь!..
Его синие просторные шаровары завертелись, заклубили, замелькали, и можно было подумать, что вместе с ним заплясали и земля, и небо, и деревья, и все вокруг в сумасшедшей пляске - гоп-ля! гоп-ля! Ай да, запорожец! Что за гопак!.. И не было на всем белом свете человека счастливее и свободнее его...

... Прошло чуть больше часа, и осмотр картин был закончен - выставка получила высокую оценку и официальное благословение.
Выходя из палатки, Толстой остановился, о чем-то разговаривая с Вячеславом и всячески напутствуя его. Рядом щумно копошился бойкий фотограф из "Нивы" - "Господа, чуточку правее... Нет-нет, посерьезнее... Да-с, вот так-с... Снимаю, господа, снимаю..."
Граф стоял улыбаясь все той же своей загадочной улыбкой, под которой прекрасно прятались все его насущные хлопоты. Бородач Вячеслав, откинув полог палатки, смотрел с уверенной гордостью.
Этот снимок, как маленькая золотая рыбка, переплывет через десятки лет, океаны и страны, даже не пожелтев от жестокого бархана времени...


9.

- Дозвольте, господин, сказаты слово вашей милости?..
Перед Вячеславом возник худощавый малый в латаном сюртуке, сжимающий в руках рваный и трепаный капелюх. На ногах были видавшие виды чеботы, а не просто лапти, и это, как ему, вероятно, казалось, должно было хоть на щепотку приподнять его в глазах важного господина.
- Чего тебе, хлопец? - произнес Вячеслав и невольно улыбнулся, обратив внимание на его смешные кудряшки-кучери, беззаботно торчащие на голове.
- Да ось... барин, не прогнивайтэсь дуже...
- Говори, говори, не смущайся... Ты, верно, хохол?
- Из гуцулов я. Из села Брустуры...
- Вот как? Бывал я в твоих краях... Откуда же по-русски знаешь?
- На заработках в Московии был. Там лэдь-лэдь та й наловчился. А тэпэр ось у Киев попал.
- А мать жива?
- Помэрла маты. С голоду... да от жисти такой... Пан наш Потоцкий, стало быть, самолично батогами бил. За недойимки... Ось и помэрла. Нэ стэрпила, бидна...
Он опустил голову и несколько раз замотал ею, оставшись на минуту, по чужой воле, во власти непосильных воспоминаний.
- А как звать-то тебя?
- Мэнэ Васыль клычуть... Василием, то есть, - поправился он и с надеждою посмотрел на художника.
- Что же ты хочешь, Василь, говори!
- Вы, господин... барин, маляром будэтэ?
- Да, я - художник-маляр. В Петербурге учился. А теперь сюда в Киев приехал, привез показывать картины на выставке.
- Дозвольте просить вас кучером вашим быть. Я й допомогаты вам буду, й картыны сторожиты...
- Кучером, говоришь?.. А управишься ли? Который тебе год? - спросил Вячеслав, лукаво усмехнувшись.
- Десяток да с полдесятка, да ще с годок, да ще чуток... Стало быть, семнадцатый, барин.
- Ну-ну, коли не брешешь... Чем же, Василь, я тебе так понравился?
- Барин дорогой, тому я сюды к вам не впэршэ прыхожу, бо я малюваты люблю. Дуже люблю, барин. Житы не можу бэз цього...
- Ну что ж, Василек. Рад такое слышать. Хочешь помогать - берись за дело. А пока - покормить тебя надо, верно?..
- Спасибо вам, барин. Нэ забуду ласку вашу...
- Да полно, Василь, полно... Ступай-ка во-о-он к тому господину в окулярах и доложись ему, что я тебя принял.
Вместо ответа парень быстро схватил руку Вячеслава и жадно к ней прильнул.
- А вот этого, хлопче, никогда не делай! - воскликнул художник, резко отдернув руку. - Понял?
- Понял, барин, пробачтэ дуже, - уронил Василь и, поклонившись низко, до земли, побежал исполнять первое поручение.


10.

В Киеве уже все было готово к предстоящей выставке. Шумела пресса, судачила и посмеивалась интеллигенция. Кое-кто пророчил скорый провал, удивляясь и пожимая плечами. А время шло...
Вначале предполагалось, что экспозиция откроется в большом зале университета. Но Вячеслав не спешил с открытием. Ученые мужи Киева было решили, что "молодой чудак пошел на попятную". Однако дело заключалось в другом.
Всем своим сердцем художник чувствовал, что простой люд оробеет и стушуется в огромных залах университета - чем ни царские палаты! Поэтому он нашел укромный и привлекательный уголок - Владимирскую горку. Палатку с привезенными картинами решено было поставить у памятника святого Владимира, прямо у Днепра. Красота - неописуемая. И конечно - духовная и историческая связь. Что ни говори - самое подходящее место!
Но накануне долгожданного открытия Вячеслав неожиданно узнает, что то самое выигрышное и эффектное место на Владимирской горке уже благополучно занято под какую-то панораму "Голгофа". Устроитель же этой панорамы некто Пятиалтынников уже закупил участок, заручившись поддержкой двужильного Киевского губернатора, да и, вероятно, вовсе не собирался никому ничего уступать.
Вот уж поистине Голгофа!.. Но Вячеслав понял: нужно решительно действовать. В гостинице ему сообщили, что человек, которого он разыскивает, с утра сидит в одном известном трактире.

... Трактир был полон, и Вячеслав с трудом отыскал нужного человека. Пятиалтынников оказался крепким кряжистым купчиной. Стол заставлен по-русски, и водка с вином уже, видно, не один раз проливалась на скатерть.
Купец сидел с каким-то маленьким безобидным человечком, который пил немного, но хмель уже сумел завладеть им. Пятиалтынников называл его своим компаньоном, поглаживая плешивую голову, а то и попросту слегка бил по ней.
- Мы, стало быть, с тобой, компаньонец ты мой разлюбезный, друг ситный, на ентом-то деле заработаем. Всем пыль-то пустим! - пьяно окал Пятиалтынников.
- Зара-раб-б-ботаем, Феоклист Елпидифорыч, еще как заработаем. И ка-ак п-пустим!..
Вячеслав невольно поморщился, но отступать было некуда. Голгофа...
- Господин Пятиалтынников, - произнес он твердым резким тоном, подойдя к столу. - Мне нужно срочно переговорить с вами по чрезвычайному делу.
- Кто сей? Чаво надоть?.. Все прошения к моему компаньону. И не надысь... Некогда мне нонче.
- Я готов по достоинству оценить важность совершаемого вами акта чревоугодия в настоящий момент, - хладнокровно продолжал Вячеслав. - Но мое дело тесно связано с вашим, и я не отступлюсь, пока не решу его.
- Вот как?.. Это что? Что такое?.. - удивленно заморгал купец, невольно отодвигая стакан. - Ну садись, коли так... Кем ты, стало быть, будешь?
- Я художник из Петербурга, - Вячеслав сел напротив купца и прямо посмотрел ему в глаза. - Вот моя визитная карточка...
Пятиалтынников тупо уставился на предложенную визитку.
- Ну и что ты, художник, хочешь?..
- Мне нужно, чтобы вы перенесли свою панораму в другое место. Подальше от памятника...
- Ого-го!.."В другое место..." Накось выкуси! - заорал он и со всей силы хлопнул локтем о стол, подставляя кукиш.
Не мешкая ни секунды, Вячеслав крепко охватил его кулак, сжимая пальцы, будто пружины. Купец опешил, не ожидая такого сопротивления. Теперь они схлестнулись в импровизированном состязании, в котором и должна была решиться судьба проекта.
Пьяненький компаньон даже раскрыл рот от такого напора и наглости незнакомца. Потом, чувствуя важность момента, привстал, стараясь приободрить Пятиалтынникова. Но рука купца, трясясь и дрожа, уже пригибалась к столу. Его глаза, готовые выскочить из орбит, наполнялись кровью. А изо рта текли липкие беспомощные струйки.
Наконец, Вячеслав дожал эту мокрую громадную ручищу вместе с кукишем и больно опрокинул на стол.
- Не замай! - завопил купец, визжа от страшной боли, которую причинил ему этот ничем не примечательный бородач. Но, проиграв единоборство, он вынужден был с ним считаться. - Позвольте! - произнес он, сжимая и почесывая пальцы, и неприметно переходя на "вы", - Но на каком-таком основании вы обращаетесь ко мне с таким требованием? Ведь у меня есть распоряжение губернатора. А это, сами понимаете, не филькина грамота...
- Да-да... На каком основании?.. - пролепетал компаньон, поджимая губы.
- На каком основании? - переспросил Вячеслав. - Ты спрашиваешь, на каком основании?..
- Да-да... Извольте официально... так сказать, распорядиться...
- Ну, изволь... На основании вот этих рекомендаций, - быстро бросил он, затем засунул руку в боковой карман и тут же вынул оттуда небольшой пакет, который тут же протянул купцу.
- Каких-таких рекомендаций? - недовольно пробурчал Пятиалтынников, но тотчас же осекся: в пакете лежала толстая пачка денег. - Гм... Ну, что же... - проговорил он с некоторой паузой, многозначительно перемигнувшись со своим затюканным спутником. - Гм... Обдумаем мы это. Всепременно обдумаем-с... Конечно, на Владимирке нам сподручнее-то было. Каково, компанеец?..
- Разумеется, Феоклист Елпидифорыч... - промычал человечек, лукаво и беззастенчиво поглядывая на пачку в руках купца.
- Ну ладно, ладно. Ин быть по-вашему... Коль уж имеются такие важные рекомендации, супротив них мы не пойдем.
- Безусловно, не пойдем! - закивал компаньон и широко ощерился.
- В таком случае, честь имею! - сухо отрезал Вячеслав и, поднявшись, направился к выходу.
- Постойте! - услышал он сзади громкий голос купца. - Постойте!.. Не угодно ли взять сдачу? - спросил тот, подходя неровной походкой.
- Какую сдачу?
- Ну, выпьешь, что ли, со мной мировую?..
- Нет, я не пью!
- Художник, ты парень, видно, не промах... И далась тебе эта горка! В копейку ведь влетишь, - произнес он, понизив голос. - Али жулик ты?
- Пожалуй, не твоего ума это дело, любезный...
Вячеслав выбрался из трактира, неприятно поеживаясь. Ему казалось, что он окунулся в какой-то гибельный омут и стал быстро тонуть в нем.
- Тьфу!.. Какая гадость! И какой мерзкий тип... А я-то - докатился до подкупа. Ну, да ладно... Цель оправдывает средство. Тут и древние римляне, и Бонапарт, и Бисмарк правы. Иначе была бы совсем иная история...Как он меня назвал - жуликом?.. Э-эх, Голгофа-Голгофа!.. Как это просто - напиваться в трактирах да продаваться за понюшку табаку. И это делает пол-России. Когда же придет всему этому конец?.. Неужели в этом Голгофа России?..


3 июня долгожданная выставка открылась в торжественной обстановке. Весь этот день Вячеслав был взволнован. Он то и дело глядел на лица бедняков, которые сгрудились вокруг палатки. Их становилось много: грустных и несчастных, удивленных и радостных. Организаторы подгадали свою экспозицию к ярмарочным дням на Куреневке. Многим поначалу казалось, что это и есть ярмарочный фургон неумелых зазывал-циркачей, которые уже успели порядком всем надоесть. Но то, что они увидели, выходило за рамки привычных дешевых лубочных развлечений. Толпа, привыкшая к побоям и унижениям, страданиям и беспросветной тьме, шумно обсуждала весть о неожиданном "диве", которое ей подарили художники из столицы.
- Ну что, что там, Кузьмич?..
- Ох, мужики, ну и красотишша!.. Будто в церкви побывал... Да и не во всякой-то церкви такое... Отродясь таких чуднЫх картин не видывал!.. Палатка ить большая, да рази всех туды примет? Картины висят, ровне-е-хонько так... Смотришь - поле, ну, как всамделишнее. Так бы встал туды - и пошел себе, пошел... А в поле дык маки. Прям сорвать охота - страсть!.. Я все смотрел-смотрел, так мне уходить-то оттеда не хотелось. Или от
еще... Бабонька там была нарисована, как живая. Все темно, а ее видать. Месяц, знай себе, светит... И так, стало быть, он картину эту пересказал, что я все-все понял. А другая, говорит, картина написана самим Репиным. Со-кро-ви-ще, так-таки и сказал...
- А сам-то он кто?..
- Бают, из хохлов. Но надысь, поди-тко, из самого Питера. К самому царю ходил за нас прошение просить, за выставку энту...
- Видал?.. Ишь ты! За нас он, стал быть?
- Выходит, горой за нас... А говорит-то как!.. Его послушаешь - то живот надорвешь,
али наплачешьси. ЧуднО все как говорит-то. Про всех-всех своих друзей художников...
- А ты платил-то небось сполна?
- Да полкопейки всего ить заплатил-то... А Степку нашего так и вовсе без платы пропустили. Сам пропустил... Говорит, все люди, мол, должны красоту-то видеть. Красота, мол, от бога дана для всех... Богатому али бедному - всем едино...
- Да ну?.. Всего-то полкопейки - и пропустил?
- Нешто я вру? Святой крест...
- А ну, мужики, айда на энту выставку. Хоть по алтыну да пожертвуем. Для нашего же брата господин страется!
- Верно! Айда все!..


Там же, на выставке, Вячеслав увидел своего недавнего знакомого - купца Пятиалтынникова. Он стоял смущенный перед картинами и долго-долго всматривался в каждую, надеясь прочитать в них что-то важное для себя. Казалось, и лицо его изменилось, посветлело, и взгляд подобрел.
Вячеслав подошел к нему, приветственно улыбаясь. Купец как-то неловко и наивно поджал губы и засунул руку за подкладку своей жилетки.
- Вы уж простите меня глубоко-покорно, господин Художник, - выдавил он неторопливо и протягивая найденный сверток. - Возьмите... Здесь ваши деньги за... В общем, я желаю их вам вернуть... По-честному это, по-купечески... Да и проиграл я вам, как ни крути...
Вячеслав развернул сверточек и увидел, что переданная сумма была вдвое больше. Он недоуменнно посмотрел на купца. Но тот быстро и добродушно закивал.
- По-честному, по-купечески... Не думайте, что мы тут все жулики... А выставка ваша - божественная, и не таких денег стоит...

Вечером, когда людская толпа схлынула и счастливые экспозиционеры перевели дух, они решили обсудить свои дальнейшие планы.
- Ну вот, Витя, и сбылась наша с тобой мечта, - глубоко выдохнул Лажечников, обнимая Вячеслава. - Ведь это победа?
- О, не торопись, Шура, это только начало нашей большой-большой дороги. Самое-то главное еще не открылось. Да... Как же встретит нас село?
- Трудно гадать. Но я думаю, что люд к нам потянется. Это и сегодняшний Киев показал. Я все время смотрел на наших гостей, смотрел да и умилялся. Ты был прав. Ради всего этого, наверно, и стоит жить...
В палатку неожиданно заглянул Василь, неуклюже просунув сквозь створки свою кудрявую голову.
- Барин, вам письмо велели передать,- пробурчал он.
- Эх, Василь, Василь... Я же говорил тебе: не зови ты меня барином. Какой же из меня барин, ты погляди!.. - покачал головой Вячеслав, переглянувшись с Лажечниковым. Тот с улыбкой подошел к молодому кучеру, смущенно стоявшему у входа, переминаясь с ноги на ногу.
- Зови его Вячеславом Константиновичем, а меня - Александром Ивановичем. Запомнил?
- Запомнил, Александр Вячеславович, - храбро ответствовал Василь, чем вызвал приступ добродушного хохота у друзей.
- Ладно, Василь, когда-нибудь да запомнишь, - все еще смеясь, подмигнул Вячеслав. - Ну, давай же свое письмо...
Вячеслав торопливо надорвал конверт. Письмо было от Эльжбеты из Подольской губернии.
"Милый и неповторимый Вячеслав Константинович!
Умоляю Вас не счесть мое послание к Вам поступком безнравственным и постыдным. Но я придерживаюсь того мнения, что современная эмансипированная девушка вправе сама говорить и признаваться о своих истинных чувствах, невзирая на все многовековые предрассудки.
Обстоятельства мои, дорогой мой и бесценный друг (Достойна ли я такого звания?), складываются так, что я вынуждена (слово-то, слово какое, но оно именно все разъясняет) вступить в брачный союз с графом Б., становясь по условию завещания, полноправной наследницей своего дяди.
Сим брачным договором мне заранее была уготована постыдная роль птицы в золотой клетке, положение которой будет возмущать меня всю жизнь. Но я вынуждена была покориться последней воле моего дядюшки, так сильно меня любившего. Я дала ему свое обещание, нарушить которое означало бы пойти наперекор моим принципам.
Итак, именно покориться, с какой бы насмешкой и иронией я ни относилась к брачным постулатам,- ибо всеми своими чувствами и помыслами я бы желала остаться с тем человеком, который достоин всяческого преклонения и любви, делить с ним все его горести и радости, пока смерть не остановит меня.
Этим человеком являетесь Вы и только Вы. Молю, не думайте о моей навязчивости, да и Татьяна Ларина с ее наивным романтическим флером совсем не мой идеал. Все это разъясняется моими давними наблюдениями за Вами (нет-нет, я не филер и не следила за Вами, но иначе я не могу это назвать и пояснить!), и, хотя мы в сущности едва знакомы, я с уверенностью и гордостью могу открыть, что давно и хорошо знаю Вас, милый и любимый Вячеслав Константинович...
Умоляю принять в фонд Вашей благородной выставки сумму, которую я передаю с большой радостью, и призываю Вас со всей настойчивостью, - ни в коем случае мне не отказать. Пусть это будет мое право любимой, блажью сумасшедшей миллионщицы, судите, как посчитаете нужным. Но... не отказывайте. Знать, что я окажу Вам поддержку, будет для меня самым высочайшим счастьем.
Где бы Вы ни находились, помните, что в своем сердце сохранит горячую любовь ко всему тому, что связано с Вашим именем
любящая и несчастная Эльжбета".

Первым его побуждением было смять письмо и разорвать его на мелкие кусочки. Он нервно сжал кулаки, чтобы это сделать, но в последнюю секунду остановился.
"Почему?.. Ну почему?.. Всегда эти проклятые деньги стоят на моем пути... Если бы... если бы мы были ровней, то все могло быть иначе. А теперь... "Не отказывайте! Не отказывайте!.." Как будто я принадлежу самому себе..."
Вячеслав растерянно посмотрел на Лажечникова.
- Какие-нибудь неприятности? - спросил тот, участливо кладя руку на его плечо. - Ты стал белее мела. Что-нибудь серьезное?..
- Даже не знаю, как тебе ответить... Мне показалось, что нечто красивое и доброе приблизилось ко мне. Но только на мгновение. Пришло и ушло - я едва ощутил его... Помнишь, как мы рисовали с тобой в донских степях?
- Да, помню. Ты еще мазанул облака фиолетовыми, а я все спорил с тобой и говорил, что никогда таких облаков не бывает...
- Бывает, Шура, бывает... Только не всегда. А потом пошел дождь...
- И мы с тобой вымокли до нитки, как бездомные цуцики, а наши гениальные этюды были безнадежно потеряны.
- Я ведь так и не вернулся к нему...
- Почему же?.. Место было выбрано отменное. Да и сочетание твоих красок... бог с ним, фиолетовое небо, но это - твое, самобытное и оригинальное...
- Нет-нет, я понял, что так написать уже не смогу. Во всяком случае, пока... И что-то хорошее, теплое и большое ушло от меня, будто смытое этим дождем. Вот и сейчас...
Вячеслав отвернулся, письмо выпало из его рук. Лажечников подошел к нему вплотную, увидел вензель Ясинской и побледнел. Он знал или, скорее, чувствовал все без слов признания, но не мог сознаться другу в своей любви к Эльжбете, зная, что она любит Вячеслава.
Вихрем пронеслась мазурка и тот единственный вечер в Каменец-Подольском, где молодые люди говорили горячо и долго, неторывно глядя друг на друга. Вспомнились ласковые и печальные слова отказа девушки. Александр помнил, как был поражен тогда. Как ему хотелось вызвать на дуэль, уничтожить, смять в порошок Вячеслава. Но вовремя опомнился и посчитал за честь быть свидетелем счастья и любви близкого ему человека.
Но и это не случилось, как будто злосчастная Судьба была против.
Теперь Лажечников только видел перед собой измученное и совершенно детское лицо Вячеслава. И, пощадив его, избавляя от ненужных запоздалых признаний и откровений, он глухо произнес:
- Я - твой друг, Витя, и я останусь с тобой, что бы ни случилось!..
- Благодарю тебя... Пока у нас есть настоящие друзья, наша выставка будет существовать!..


11.

Фургон быстро и шумно катил по дороге, клубя пылью и обволакивая ею придорожные кусты и деревья. Солнце палило беспощадно. Кучер Василь, обливаясь потом, слегка придерживал молодых резвых лошадей, щадя их неуемные силы.
Лажечников курил папироску и с удивлением глядел по сторонам. Ему все казалось необычным. Вдали появлялись аккуратные хатки, встающие словно маленькие белые грибочки. У деревни ужом вилась небольшая речушка, по обеим берегам которой росли старые вишни и шелковица. Солнце золотило деревья, отражалось в воде огненными бликами и, казалось, топило своими лучами всю землю. За рекой простиралось бескрайнее поле, на котором то тут, то там появлялись крошечные фигурки людей. Они шли согнувшись, едва волоча ноги, неся на спинах большие тюки или снопы.
- Как здесь красиво! - произнес Лажечников, делая глубокий вдох.
- Да, Шура... Вот она вся перед тобой - моя Украина, - ответил Вячеслав, поглаживая бородку. - Во всей своей красе. Мы еще с тобой по Подолии проедем да на Карпатах побываем. Я ведь эти места вдоль и поперек исходил. Чудесные места, божественные!.. А вот народу здесь очень тяжко...
Тем временем подъехали к большому селу. У самой околицы возвышалась небольшая церквушка, возле которой можно было развернуться выставке.
Над всем селом царили тишина и покой, какой приходится на самые жаркие дни. Ни один листочек на деревьях не двигался. И деревья, и белые хатки, отраженные в реке, радостно сияли. В небе от жары стоял седой туман, а в воздухе носились запахи с поля. Все люди - там...
Старый управляющий привел с собой крестьян, согласившихся помочь с разгрузкой картин. Лица их были уставшие, невеселые и угрюмые. Сняв головные уборы и перекрестившись, они низко поклонились.
Вячеслав решил понаблюдать за ними в стороне. Сердце его невольно защемило. Перед ним стояли его братья меньшие, до краев испившие несчастное житье. Что он может сделать для них? Как исправить то великое зло, что пролегло меж богатым и бедным?..
В каждом селе открыть школы, мастерские, народные клубы и дома. Искать и находить способных детей. И учить, учить их! Вот что нужно! Если бы власти сделали хотя бы маленький шаг для народа! Если бы...
Тем временем крестьяне вытаскивали из ящиков тяжелые картины и, по указанию Лажечникова, ровно их развешивали. Неожиданно сначала один, потом другой засмотрелся на какую-то из них. Одновременно они остановились, раскрыв рты от удивления.
- Дывысь, Хомо, яка картына! - произнес первый.
- Цэ ж Спасытэлю наш та поруч бис, - всмотрелся другой.
- Так-так, цэ воны... Спасытэлю пиднис очи до самого нэба. У всий постати його щось нэбэснэ, святэ...
- А у того биса - тэмнэ, злэ...
- Хомо, цэ ж Христос писля посту. И, слабый, вин всэ ж рукою цього биса видхыляе...
- Яка ж гарна рич... Яка ж гарна картына...
Это было репинское полотно "Отойди от меня, Сатано!" Написанное на библейский сюжет, оно казалось трудным для понимания, но простые крестьяне тут же правильно оценили ее.
Вячеслав быстро подошел к ним.
- Спасибо вам, родные. Спасибо вам за ваши добрые и сердечные слова!..
Вячеслав не заметил, как сзади неслышно подошел Василь и остановился возле картины. Взгляд юноши устремлялся то на бога, то на дьявола, и трудно было понять, что отражалось больше в этом взгляде: то ли ревностного обожания, то ли нескрываемой ненависти. Он понял картину по-своему, и страшное дьявольское чудище ему представилось не иначе, как паном Потоцким. И что-то давнее и тягостное вспомнилось пареньку...

... Батьку забрали, когда он поджег господскую усадьбу в отместку за красавицу жену, которой не давал прохода старый прохиндей-пан. Злоба Потоцкого перешла на Марию. И не пожалел он ни длинных ее кос, ни бабьего тела, ни кудрявого сироту. Пустил по миру...
Василь явственно представил те скрюченные липкие пальцы, которые хватают его за уши, теребят до мучительной боли, и тот визгливый панский крик:"Пся крев! Пся крев!"
Паренек на миг зажмурился и, открыв глаза, уже снова видел перед собой репинского Сатану. Страшное, мучительное видение исчезло...

Через полчаса палатка оказалась полной. Люди все прибывали и прибывали, возбужденные до предела. Это был настоящий праздник, который не забывается всю последущую жизнь. Многие плакали над картинами или взахлеб смеялись, откровенно выражая свои чувства. Девушки сплетали веночки из цветов и трав и украшали портрет Тараса или несчастной Катерины - героини Тарасовой поэмы. У палатки водили хороводы, пели песни. И в центре этого неповторимого, необычного, уникального праздника находился Вячеслав.
Он говорил на украинском языке, повторяя:"Братья-крестьяне! Не стесняйтесь спрашивать художника о тех картинах, которые вы видите. На все ваши вопросы вы, по возможности, получите нужный ответ!"
У входа - надпись:"Плата за вход - кто сколько может". Но крестьяне платили, отдавая, вероятно, последнее и самое нужное. Они шли, невзирая на пору сбора урожая, на то, что идти приходилось не одну версту. Они шли, смотрели и, уходя, возвращались снова, очарованные, покоренные. Как будто их вела в этот фургон неведомая колдовская сила. Как будто они стремились попасть в земной рай.
Вячеслав был счастлив. Он забыл и о подленьких подножках петербургских львов, и о материальных невзгодах, и о тяготах кочевого житья. Все это окупилось в один день - день всенародного признания его выставки. Ему ничего не нужно было более: ни столичные знакомства, ни выгодные заграничные поездки. Он приехал на свою Украину, которая стала его судьбой. И надеялся остаться здесь навсегда...
Вечером, до конца используя свободное время, молодые экспозиционеры показывали при помощи "волшебного фонаря" диапозитивы полотен виднейших художников мира. Крестьяне сидели не шелохнувшись. Только иногда вырывался глубокий вздох радостного удивления. Вячеслав говорил не спеша, чувствуя, что его слова впитываются ими как губкой. А Лажечников, стоя у незнакомого крестьянам "чуда" и что-то с ним делающий, отчего возникали на стенке палатки волшебные картинки, постоянно ловил на себе их благодарные взгляды.
- Добрые люди! - говорил Вячеслав, поглядывая на притихших крестьян. - Вот вы спрашиваете нас, кто мы такие да чем мы занимаемся?.. Мы - художники. И не одни мы такие. Вот здесь вы видите картины многих художников. Ездим мы по селам и городам. Рисуем людей, дома, реки, леса, - все, что полюбится нам, все, что запомнится. Есть среди нас и такие, которых весь свет знает: и французы, и немцы, и англичане. Все-все... Вот в том году умер художник, который войну рисовал. Было ему уже за шестьдесят. В молодости он служил в солдатах и побывал в баталиях. И все для того рисовал, чтобы войну близко увидеть, а потом показать тем людям, которые ее никогда не видели и не знают тех ужасов, когда люди падают убитые, умирающие, раненые. Когда кровь людей и коней вместе льется целыми реками, а мертвые тела мешаются... Стонут раненые. Летом незахороненные тела гниют и смердят. Начинаются болезни. А зимой, в метель, в трескучий мороз войска идут и делают переходы, о которых и вспоминать-то страшно. Все это он видел, пережил, перенес. Стрелял сам и его ранили... Где он только не был! Был и в Азии, в Туркестане, получил Георгия. Оттуда поехал в Германию, потом в Индию, потом во Францию. Когда началась русско-турецкая война, он поехал на Дунай. Служил при генералах Скобелеве и Гурко. Чего только он не видел и не перенес!.. Бывало так: сидит он, сидит себе и рисует. Внезапно где-то граната летит, разрывается и обломком - трах! - в его палитру (это дощечка такая, на которой лежат краски, когда рисуют). Палитра - в маленькие кусочки. Он вынимает другую и снова продолжает свою работу. Много нарисовал он рисунков - сотни! Возил по городам и везде показывал. Смотрели люди, и страшно, и тяжко им делалось. И они, верно, думали: зачем нужна война, зачем столько мук? Война ужасна, несправедлива, грязна, страшна... Были у него такие рисунки, которые велели снять с выставки: очень страшно было смотреть, очень люди волновались. И вот, когда началась война с Японией, он, уже старый, поехал в Порт-Артур и там погиб вместе с адмиралом Макаровым на броненосце "Петропавловск". Вот какой это был художник! А звали его - Верещагин...

... Ночью, когда все, в конце концов, закончилось, Вячеслав и его товарищ стали бережно укладывать картины, собираясь наутро отправиться в другое село. Вячеслав выглядел уставшим, но бесконечно счастливым. Переходя от картины к картине, он посылал полотнам воздушные поцелуи, повторяя как в бреду:"Многие лета, господа! Многие вам лета!"
Внезапно он остановился как вкопанный, пораженный пронзившей его мыслью.
- Нет!.. Не может быть! Нет... Шура! - закричал он что есть мочи. - Шура!..
Лажечников еще копался с "волшебным фонарем". От неожиданного крика от вздрогнул и подбежал к Вячеславу.
- Господь с тобой! Что?.. Что случилось?
- Пропал репинский "Сатана"...
- Боже... Я сам приказал повесить его здесь... - Он указал рукой на пугающе пустое место возле выхода из палатки. - И он все время висел здесь.
- Как же это могло произойти? Я ведь перед всей Академией поручился за сохранность картин...
Перед его глазами быстро проплыли чванливые циничные физиономии академиков, иронично улыбающиеся и ёрничащие:"Вот видите, молодой человек, мы же вам говорили, мы же вас предупреждали. Красота не для быдла... У вас разворуют всю вашу выставку... Придется вам платить неустойку и штраф. А что скажет Илья Ефимович?.. Вы ведь на него так рассчитывали. И он вам так доверился. Как же так, молодой человек? Где ваша пылкая горячность и вера в правоту вашего дела? Ха-ха-ха-ха!..."
Вячеслав побледнел как полотно. Невозможно было сказать, что только минуту назад он радовался и прыгал подобно школяру. Крепко сжав руки друга, он тихо прошептал:
- Как ты думаешь, кто мог это сделать?
- Н-не знаю... Чужой вряд ли. Подожди, а где же наш кучер?
- Василь?.. Нет! Не может быть!
Вячеслав выскочил из палатки и закричал двум мальчуганам, стоявшим возле лошадей.
- Гэй!.. Поклычтэ кучера Васыля! Чуетэ?.. Швыдшэ!
- Да ось вин. Щось малюе...
Вячеслав подбежал к ним и, действительно, увидел своего кучера, склонившегося над каким-то полотном.
- Василь?! Что ты здесь делаешь? - сердито спросил художник, сжимая руки в кулаки. Ему казалось, еще миг - и он набросится на непутевого юношу, схватит его за чуб, повалит на землю и...
- Вячеслав Константинович? Я... вы только... вот... - смущенно пробормотал Василь.
Только сейчас Вячеслав увидел, что его кучер со свечой в руке пишет копию с репинского этюда.
- Зачем ты без спроса взял картину?.. Ты хоть представляешь себе, что это за картина?.. Я поверил тебе, а ты... ты обманул меня! - грозно бросил Вячеслав, сам не постигая величины своего гнева. Но неожиданно он осекся, увидев растерянное поникшее лицо Василя. Оно было перекошено от ужаса. Само страдание и любовь запечатлелись на нем. Взяв в руки репинский портрет, он прижал его к груди.
- Пробачтэ, барин. Я не украв, ни... Я нэ миг! Я тильки... - тихо произнес бедный малый, опять переходя на украинский, и зарыдал.
Вячеслав взял его работу и невольно вскрикнул: копия была выполнена карандашом, неуклюже, коряво, без соблюдения пропорций, но, несомненно, талантливой рукой.
- Эх, Василь, Василь, - смущенно произнес Вячеслав, взъерошив кучери пареньку. Злости его как ни бывало и ему было даже как-то неудобно за свою яростную минутку. - Я ведь из-за тебя чуть не поседел, братец ты мой. Ну, перестань, перестань, не реви. Бабье это дело... И никакой ты не вор, а художник. Теперь, дай бог, возьмусь за тебя, сделаю настоящим. Неси обратно картину и ложись спать, непоседа...
Обеспокоенный Лажечников встречал их у палатки:
- Ну что, нашлась?..
- Слава богу, нашлась, - отвечал Вячеслав, махая рукой. - Вместе с художником нашлась...
Кто вырастет из тебя, Василь, талантливый самоучка, неуклюжий и забитый паренек, униженный и озлобленный панщиной, но вместо иконы тянущийся к кисти? Может быть, ты станешь преуспевающим лавочником, пересчитав все ступени мальчика на побегушках. Или женишься на поповской дочери, которая по уши втюрится в твое симпатичное личико? А может быть, однажды ты найдешь в своем кармане клочок запрещенной газеты, наспех сунутой убегавшим от шпиков фабричным? Кто знает...
Фургон снова катился по дороге. Солнце едва выходило из-за горизонта, робко напоминая отдельными лучиками о своем скором приходе. В воздухе было прохладно. Лошади хрипели и иногда пригибались ко влажной траве. Сплетничали птицы, настороженные приближением людей. Село осталось позади. Еще доносился собачий перебрех да ранний петушиный крик. Но люди уже проснулись, и было видно, как бледным светом загораются в хатах лучины. Вот и хатки скрылись вдали. Открылось большое поле, все усеянное маками...
Вячеслав долго смотрел на него, что-то вспоминая и чему-то улыбаясь. Ему казалось, что он вновь возвращается к своему детству - падающему, прыгающему, бегущему. Это казалось наваждением. Там, в конце поля, быстро двигались маленькие фигурки. Он уже узнавал их, радостно приветствуя. Фигурки что-то громко кричали, размахивая руками, звали его с собой в дорогу...
Все начинается с этого поля. Каким-то внутренним миром Вячеслав почувствовал это. Он знал, что здесь его начало. Словно раньше только готовился к большому жизненному пути и только сегодня, сейчас появился на свет, растревожив огромный земной муравейник своим первым криком.
Потом будет многое: и новые выставки, и крестьянская школа, и царская опала на чужбину, в далекий Туркестан. Но в мыслях он всегда будет возвращаться сюда, к этому полю, к своему полю, где он обрел НАЧАЛО...
Лажечников тронул его за плечо.
- Что с тобой, Витя?.. Ты что-то все говоришь, говоришь, будто бредишь... Уж не захворал ли в дороге?
- Да нет, Шура. Это не бред. Никакой не бред... Это - моя радость! Я наконец увидел свое поле...


Василь

Эскадрон красных ветром влетел в село, да так неожиданно, что застигнутые врасплох заспанные испитые петлюровцы выбегали из хат в одном исподнем, тут же попадая под острие свистящих шашек. Комэск Василий Лещук, аккурат рассчитывая на внезапность, действовал лихо. Еще ночью он перевел своих бойцов через маленькую быструю речушку, без шума сняв вражью заставу. И теперь вышел в тыл противнику, который ни сном, ни духом не ждал такого поворота.
В один миг тишина взорвалась криками нападавших, цокотом лошадиных копыт и оглушительным громом боя. Хлопали двери, звенели стекла, слышались истошные крики раненых да бесполезные матюки.
По дороге запылили тарантасы с пулеметами, что тут же были пущены в горячее дело, ускоряя неминуемую победу. Но в бывшей помещичьей усадьбе, там, где петлюровцы имели что-то вроде своего штаба, они стали яростно сопротивляться. Отчаянная ответная пулеметная очередь, не смолкая, доносилась оттуда. Взять усадьбу наскоком было невмочь.
Разгоряченный Лещук приказал спешиться и залечь - что даром-то хлопцев гробить? Потом подозвал своего ординарца, совсем юного крепыша.
- Петро!.. Они могут уйти к своим. Нужно их тута накрыть. Понял? Возьми двух бойцов - и дуй!..
Петро несколько раз кивнул головой и отполз к дальней колонне, что вся была изрешечена пулями. Через минуту несколько теней метнулись к щели. Перестрелка началась внутри усадьбы.
Через пятнадцать томительных минут Петрова разведка сделала свое дело - путь стал свободен. Комэск вновь поднял бойцов. Они ворвались в дом яростно и жестоко, круша и разрывая на части последних защитников.
Во время этой кровавой бойни нападавшие не сразу заметили в гостиной убитого Петра, цепко сжимавшего мертвой хваткой свою окровавленную шашку.
- Круши! Руйнуй всэ! За Петра! - закричал кто-то, и несколько нападавших бросилось к картинам и статуям, что явились невольными немыми свидетелями разыгравшегося жестокого боя. Затрещали фигуры и рамы под шашками красных и упали, будто рассеченные надвое тела.
- Стой, хлопцы! Стой, трекляты, мать вашу так!.. - заорал Лещук, перекрикивая всех. - Картины не трожь! Не трожь, кому говорю!..
- Товарышу комэск, воны ж Петра вбылы...
- Молчи! Не они... - он показал на израненные картины. - Не они, а вороги наши.
Комэск схватил за руку самого горячего рубаку.
- Убью любого! Ясно чи ни?.. На месте зарублю и пристрелю, как гада...
Он встал посреди всеобщего бедлама с наганом в руке и обвел глазами еще не отошедших от боя своих товарищей.
- Революция наша говорит, народу належит искусство. Стало быть, нам всем... И все мы должны его беречь, как наши очи, как наше сердце. Наше оно теперь, хлопцы, нашенское... А вы его - шашками...
- Так цэ ж буржуи пысалы... - решился сказать кто-то тихо и неуверенно.
- Буржуи писали и мы с вами будем писать, ясно?..И все наши новые картины так же будут висеть, чтобы все-все могли их посмотреть. А ломать старое никому не позволю...
Стало тихо. Не слышно было ни щелчков, ни кашля, ни криков, ни стонов. Все будто вымерло на миг, застыло немой картиной, что примеривалась шагнуть в вечность. И вдруг среди этой глубокой властной тишины резко раздался одинокий нелепый выстрел.
Комэск неловко повернулся, взмахнув руками, и, застонав, упал набок. Несколько бойцов тут же подбежали к нему, пытаясь помочь.
- Все равно... - хрипло дышал Василь и шептал одними губами. - Все равно... берегите...

  

Часть 2. На Востоке
1

Раннее осеннее утро. Маленькая упругая речушка Смотрич упрямо пробивает в скалах путь и,устремляясь вперед, ласково касается прибрежных ив. Неподвижно застыла старая городская ратуша. Молчат сонные мостовые. Тихий подольский городок еще не проснулся.
Одинокая черная фигура медленно ступает по узким улочкам. В утренней полутьме ее почти не видно. Шаг тих и ровен, голова низко опущена и все тело сгорблено в плотный комок.
Неужели это он, художник Р., некогда гордый и несгибаемый? Возможно ли, чтобы злая судьба так сломила его, вволю насмеявшись над смелыми планами?..
Прошло четыре года с той поры, как была осуществлена передвижная крестьянская выставка. Вячеслав стал жить в цветущем городе, который словно был создан природой для художников и поэтов.
Здесь он открыл первую художественную школу для крестьянских детей. Что за прекрасное время было - время восхождения молодых ростков, пробуждения ярких талантов, отчаянное время проб и открытий!
И до чего же тревожное и жестокое время!.. А разве оно бывает спокойным?..
Заканчивался 1908 год. Пронеслись по бескрайней России - от Подолии и Польши до Урала и Сибири, - повсюду заливая кровью и осыпая проклятьями, бунты и революции, первые братоубийственные нелепые бойни и схватки, подавленные и тлеющие огоньком террора и мести. За что? Кому? Во имя чего?..
Глухо звенели цепи и кандалы, трещали колодки, свистели бичи и нагайки, вдалбливая и вбивая в народ милосердную покорность.
В то странное незнакомое время пощечин и оскорблений в школе Р. были приняты дружеские и демократичные отношения. Молодые художники, гончары и керамисты были благодарны своему директору за уважение и любовь, которые он дарил им без остатка, от всего своего щедрого сердца...

- Неужели?.. Неужели все кончено и потеряно? - судорожно спрашивал себя Вячеслав. - Стоило только на миг... на единый счастливый миг почувствовать себя действительно нужным и полезным, как всё-всё вокруг воспротивилось и встало на дыбы! "Вам надлежит в течение двадцати четырех..." Боже мой... Завтра... уже завтра я не увижу тебя, леле моя, Украина! Все прощай... И мои милые ученики, и этот чудный город, и всё-всё на свете!.. Кисть выпадает из рук. Не могу, не могу писать... Да и как жить слепым и беспомощным, глухим и безответным в этом стократно проклятом мире? Как жить?..
Вячеслав остановился и незаметно для себя заговорил вслух:
- Да нет! Нет же! Выше голову, расправить плечи!.. Никто не должен видеть, как мне худо и горестно в эту минуту. Никто! Даже друзья...
Светало... Под ногами шептали опавшие листья. Вячеслав не знал, куда идти, но ноги сами вели его к школе, и он очень удивился, когда, очнувшись, обнаружил небольшое здание, в котором укромно ютилась его школа.
- Ну, что ж!.. Уходя, громко хлопнуть дверью, - проговорил, невесело усмехнувшись, художник и, откинув густую прядь смоляных волос, заскрипел сапогами на пороге...

В художественном классе, обычно тихом и сосредоточенном, было шумно и беспокойно. Перебивая друг друга, учащиеся кричали и отчаянно размахивали руками. Стучали парты, падали мольберты и длинные треноги. Общее многоголосое негодование готово было выплеснуться на сонные улочки.
- Это возмутительно!
- Мы протестуем!
- Долой драконов!
- Долой "людей в футлярах"!
- Долой!..
- Долой!..
Молодые люди, сгрудившиеся в центре художественного класса, напоминали одну большую семью, лишившуюся своего кормильца.
- Мы должны написать протест на имя градоначальника со всеми нашими требованиями!
- Мы не позволим, чтобы был уволен наш директор!
- Это позор для всей нашей школы...
Художник вошел неслышно, но взгляды всех его учеников с мольбой устремились к нему. Он был такой же, как всегда, каким они его знали.
- Вячеслав Константинович! Неужели?.. Правда ли?.. - послышалось одновременно сразу несколько взволнованных голосов.
- Да, друзья мои... Я отставлен от места и вынужден, по распоряжению его высокопревосходительства, отправиться в Туркестан...
- Вячеслав Константинович! - громко произнес бойкий юноша невысокого роста в куртке мастерового. - Каждому из нас ясно, кто истинный виновник прекращения вашей бескорыстной деятельности. Каждый из нас возлагает на этих "людей в футлярах" нравственную ответственность за преступления перед нами и народом Украины. Мы лишь десятки тех миллионов жертв, которые страдают, благодаря темным силам...
Учитель поднял руку, остановив его.
- Нет-нет, дорогие мои... - его голос неожиданно дрогнул. - Советую вам, и если вы действительно дорожите мной... то прошу вас не принимать никаких действий, не вести никаких разговоров в отношении моей особы.Не нужно нам новых бунтов и революций. Ваше дело - искусство. Не спорьте, все это в ваших интересах, господа будущие художники... Я благодарю вас за ваши слова и любовь ко мне, вашему учителю. Вы - талантливые люди, и ваш талант уже не должен принадлежать только вам. Живите и творите для народа! Пусть он поверит в вас. Фальшивым заигрыванием вы ничего не добьетесь. Рука у вас твердая, голова светлая, глаза ясные...
Легким движением он потрепал кудрявую головку рядом стоящего паренька.
- Вас я никогда не забуду. Надеюсь в вашем ответном чувстве. А за сим - прощайте и не поминайте лихом!..
Он в последний раз обвел глазами своих питомцев. Какими большими они стали за четыре года! Как выросли духовно, как возмужали!.. Не пропадут, нет-нет, не пропадут - попало семя на благодатную почву...
Юноши низко потупили головы, будто в чем-то извинялись, а девушки - те просто не могли сдержать слез.
- Прощайте! Прощайте, Вячеслав Константинович! Дорогой наш...
Вячеслав резко повернулся и вышел из класса. По коридору, навстречу ему, неспеша проходил новый директор, человек вполне благонамеренный и вполне доверительный. Слегка усмехнувшись, он подчеркнуто учтиво поклонился. Вячеслав гордо прошествовал мимо, не удостоив его внимания.
- Каков, однако, хам, - прошептал ему вслед благонамеренный. - Поделом же тебе, поделом...
Вячеслав не обернулся. Лицо его казалось спокойным и безмятежным. Походка ровна. Ничто так и не выдало его душевного смятения.
"Уходя, громко хлопнуть дверью", - опять вспомнилось ему и, зная, что его преемник по-прежнему смотрит вслед, надеясь услышать его жалобные мольбы или слова оправдания, он быстро схватился за ручку двери...


2.

Откуда оно, это щемящее отчаяние? Падают руки, слепнут глаза. Грядет неведомая тоска, заметая лицо бессильными слезами. Откуда оно, это великое отчаяние, невыносимое, мрачное и беспробудное, залитое кабацкими реками? От татарского ли ига, от шляхской ли панщины, от цусимского ли разгрома?.. Отчаяние... От бесконечного ли топтания на месте, от льстивых ли ходатайств и просьб, от высочайших ли насмешек и отказов, от маскарадной ли жизни и мишурного приторного счастья?
Безрассудно-гордое и униженно-растоптанное отчаяние. Не спастись, не укрыться от плевков черствости и пощечин хамства. Не замазать жирными красками живой портрет отчаяния. Вечного Отчаяния...
Вячеслав вгляделся в зеркало. Вот, во-о-от она, первая серебристая прядь... А вот и кривая бороздка морщин. В его-то тридцать три... Тридцать три - возраст Христа перед распятием. Художник глубоко вздохнул и невесело улыбнулся. Теперь ему остается только воскреснуть.
Что впереди? Забитая глушь, забвение, старость. К чему приложить свои руки, свой ум, свое сердце? Кому он будет нужен?..
Его нерешительный взгляд остановился на большом рисунке - автопортрете. Улыбка молодого бородача была беззаботна и игрива.
"Какое глупое выражение! Нет, нет... Все, довольно!"- неожиданно закричав, художник схватил рисунок и одним движением рук уничтожил его, рассекая кудрявую голову пополам.
Крепко сжав в кулаке сухую кисть, Вячеслав резко встал и бессознательно зашагал по комнате.
Пришла беда - открывай ворота... Судьба, сговорившись со всеми тайными силами ада, мстит ему. Неудавшаяся семейная жизнь, увольнение с любимой работы, угроза ареста, гонения, а в итоге - почетная ссылка и ни гроша в кармане.
Еще недавно рядом находился человек, который мог в любую минуту прийти на помощь. Совсем недавно...

Перед глазами Вячеслава зримо встает Херсонская выставка. Безлюдные глухие степные края, изредко отмечаемые случайным жильем. Художники успели выехать из Одессы, где выставка продолжалась около месяца, накануне всеобщей забастовки и волнений. В небольшом степном поселке их ожидает жандармский обыск. Отрывистые, рваные слова приказа. Бесцеремонный фараон с пышными, будто нарисованными, усами спешно и неаккуратно открывает ящики с картинами. Что ему Репин с Куинджи? Что ему искусство?.. В глаза жандарму так и впивается огромное полотно Вячеслава "На Украине". Длинной голубой лентой протянулся Днипро - далеко-о-о... А на берегах чабаны да лирники машут руками, как птичьими крыльями. А дивчата в красных веночках песни поют.
Но блюститель, словно одноглазый киклоп, тупо вперился в ярлычок с названием картины.
- Эт-т-то что такое? Украина?.. Что сие означает - У-кра-и-на, милысисдарь?.. У нас, извольте заметить, в государстве Российском, имеется Малороссия. Именно так-с - Ма-ло-рос-сия...
Срочный арест картины, неизлечимая болезнь Лажечникова, горестное полотно растрелянного Петербурга, - все это пронеслось в один миг в голове художника, затмевая счастливые часы всенародной радости его выставок.
- Шура, где жы ты, где?.. - зашевелил губами Вячеслав. - Как мне не хватает тебя, друг ты мой...
И опять встают горестные эскизы захудалого тифозного барака, беспорядочная пальба на улицах, одинокий крест на могиле близкого друга...
Внезапно совсем рядом предстает фигура Репина, неуклюже склонившего пышную голову набок. Прищурив глаза и чуть подбоченившись, он торопливо произносит:
- Ну, конечно, дорогой мой... Мы непременно добьемся празднования Шевченковских дней в Петербурге. А памятник ему необходим в самом центре Киева. Есть у меня идейка - написать Тараса в облике Прометея. Кажется, у него есть такая поэма?
- Да, есть... "Споконвику Прометэя там орэл карае..."
- О-о, прекрасные строки!.. Да-да, представьте себе - Прометей и орел, клюющий его сердце, там, на горе... И Шевченко - не сдавшийся мученик и бунтарь...
- Илья Ефимович, какое чудное сравнение!..
- Я непременно... непременно напишу такого "Прометея"...

И он был написан Репиным и послан Вячеславу. Тот тут же телеграфировал мастеру: "Прометей" получен и вся громада шлет Вам велику "подяку"... Резонанс от репинской картины был огромный на Украине. Вячеслав собирался отпечатать цветные открытки в пользу пожертвований на памятник Шевченко. Но все близкое и желаемое для него оказалось невозможным. Оставшись без гроша, он обращается к толстосумам-меценатам, но те придирчиво отворачиваются, предчувствуя близкую и долгую опалу ретивого художника. Наконец, "Прометей" был продан за бесценок...
- Боже мой! Боже мой! - облокотившись на руки, Вячеслав несколько раз повернул головой...


... Ее звали Катерина. Может быть, Наталочка. Ирина... Это не известно. А он звал ее по-своему:" Моя золотая девочка". И была она дочерью каменец-подольского градоначальника. Маленькая, тихая семнадцатилетняя красавица. Глубокая тайна художника. Но стоит ли ее открывать, эту тайну? Пусть она лежит себе глубоко-глубоко на дне реки.
Но ведь было, было...
И выпало им короткое счастье, словно птичий полет через Смотрич к старой крепости. Задул Боже свечку - и ворвался в комнату холодный ветер непонимания и злобы.
А в комнате жила любовь... Длинные девичьи косы, словно шелковые волны, рассыпались по белым худым плечикам, дрожащим от слез...
У Вячеслава - семья, маленькая дочь, выставки, школа, и все-все вокруг него рисует и лепит, пляшет и поет. Так, казалось, и будет вечно.
А любовь как буря. Пришла, утопила собой, закружи-и-ла и унесла в неведомую даль. И осталось только ждать и считать часы до новой встречи.
Бросить семью, в конце концов?.. Ну, что - жить без любви?.. А совесть, а мучительный долг?..
Господи, господи, прости меня, грешного... Но я не могу, не могу, не могу уйти. Это было бы... это было бы подло...
А вот так - тайно, ночью - не подло? Перед собой, перед Господом, перед всем городом, что носит тебя чуть ли не на руках.
А Катерина?..
А твоя дочь?..
Но так хорошо, так легко полететь с маленьким ангелом в вышину, замерев от счастья.
А потом - упасть, разбиться в одночасье. И не будет выставок в Галичине, и школы в Каменце, тобой рожденной и выпестованной не будет, и ее, золотой девочки, тоже не будет на маленькой акварельке.
Что сможет сделать она, робкая, маленькая, когда городская молва выплеснет наружу свою желчь. Что она против семейной тюрьмы, что мощнее и неприступнее старой крепости за Турецким мостом.
Остается одно - расстаться и бежать куда-нибудь: за границу, в Петербург, в Туркестан, на край света, бесповоротно, навсегда...
Боже мой, помилуй мя...


Его пробудил неожиданный голос грузного ямщика:
- Ба-а-рин! Кони маятся!..
- Да, пора... Изволь отправлять.
Вячеслав, слегка побледнев, встал и направился к крыльцу.
У калитки, возле груженных лошадей, со свертком в руках стоял вихрастый паренек. Ямщик цыкнул было на него, но тот не обратил на это никакого внимания, прижавшись к лошадям.
- Василь?..
- Вячеслав Константинович!
Они обнялись и долго так стояли, не произнося ни слова. Каждому было ясно все без долгих путаных, бессвязных речей, что эта их встреча последняя. Наконец Вячеслав тронул паренька за плечо и знакомым движением потрепал его кудри.
- Ну, прощай, Василек! Не поминай-ка лихом...
Смущенный Василь быстро развернул сверток и извлек небольшой акварельный этюд.
- Примите, Вячеслав Константинович, от чистого сердца...
Вячеслав невольно улыбнулся. На него смело, уверенно и смеясь глядело его же собственное бородатое изображение, очень похожее на только что уничтоженный автопортрет.
Василь тщетно пытался остановить слезы, по-мальчишечьи теребя кулаком. Но они текли сами, соленые, капля за каплей, такие непрошеные и такие необходимые в трудный момент дорогой потери.
- Вы для мэнэ як батько булы... - только и сумел произнести Василь, снова бросаясь к художнику.
- Ну, полно, полно, Василек...
Он вскочил на телегу. Кучер злестнул лошадей, и груженная наскоро и налегке повозка тронулась. Василь стоял робко и неприкаянно, долго махая вслед. Вячеслав глубоко вздохнул и надолго закрыл глаза руками.
Прощай, прощай, Украина! Прощайте, Васили и Тарасы, Оксаны и Катерины, Днипро и Смотрич, полонины и гаи, гопаки и колядки. Прощай, родной, неповторимый край!
Он будет ехать долго-долго, через множество захудалых губерний и провинций, по мостовым и едва проложенным тропам. Словно кадры кинохроники, пронесутся перед ним постоялые дворы, покосившиеся трактиры, кривые мельницы, золоченые купола церквей, задумчивые лица мужиков, рваные нищие, слепой певец, поющий "Дывлюсь я на нэбо...", долговязые и сонные городовые, шумные школяры, бесстыжие кокотки и ряженые бабы.
Долго вслед ему будут доноситься крепкие, несовместимые запахи малосольных огурцов, грибов, капусты, ягод, расстегаев, дешевых духов, сирени, соленого пота, спирта и конского помета. Все вокруг будет суетиться, кричать, сновать, торговать, просить, требовать, страдать, вопить, воровать, бить,греховничать, материться, молиться, пьянствовать, объедаться, голодать, лебезить, ненавидеть, скоморошничать и христарадничать, - одним словом, жить своей неповторимой русской жизнью. Не хватит кисти, красок и полотна, чтобы написать все деяния людские, слив все воедино и ничего не упуская, не утаивая. Не хватит жизни человеческой, - пусть она и вовсе не соблаговолит откланиваться лет до ста, - чтобы постичь ее всю, до остатка, до капельки, до самого последнего мазка лукавой кисти-судьбы.
Но вот старая жизнь уходит, расплываются краски. На смену ей бежит, торопится, размахивая новыми событиями и людьми, другая жизнь.
О, жизнь человеческая! будь достойна благословения и счастья! Будь крута, но пряма. Падай, но поднимайся.
Жизнь... Эх, жизнь... Полувековая земная каторга. Нищая и обездоленная. Не надышаться тобой, несносная ветреная плутовка, черт тебя дери!
Не горюй, жизнь! Ты так прекрасна в голубизне неба и зелени дубрав, в нежных переливах бандуры и громовых раскатах сурная.
Не умирай, жизнь! Даже если ослабев от напастей и одряхлев от старости, ты захочешь покоя и молчания, не спеши захлопнуть двери и уйти в Никуда.
Милая жизнь, - живи!..

3.

Середина августа. Ташкентский старогородской базар. Солнце палит безжалостно. Медленно провожая дни, все еще тянется, словно тяжело навьюченная арба, потный, обезвоженный и вконец измучивший видавших виды аксакалов саратан - сорокадневный "мертвый сезон" на Востоке. Безоблачное небо поднялось высоко-высоко и нет никаких сил, чтобы набросить на него тюбетейку. Жара, невыносимая жара!..
Вячеслав неторопливо бредет по многолюдному базару, поминутно оглядываясь по сторонам и кивая головой на призывные крики торговцев. Те кричат вразнобой, стараясь перемочь друг друга, называя и расхваливая свой самый лучший, по их мнению, товар на всем базаре, достойный внимания Аллаха. В воздухе стоит один сплошной непрерывный гул тысяч голосов, слитых в едином хоре базарной кантаты.
- Ке-е-ли-ин! Ке-е-ли-ин!
- Пад-ха-ды! Пад-ха-ды!
- Салом алейкум!
- Ваалейкум ассалом, ака!..
- Насвай бор!
- Па-ло-ов! Сом-са-а!
- Ха-сы-ып! Ха-а-нум!
- Киш-миш! Кур-ра-га!
- Ка-а-тык! Ку-у-урт!
- Ша-а-шлык!
- Ни-и-шол-ды-ы!
- Оби-нон! Ли-и-пошкя бор... Урус, мана липошкя, - отмахиваясь от бесконечных мух, обращается к Вячеславу подвижный черный торговец, смотря на "уруса" удивленным немигающим взглядом, стараясь ответить себе, кто перед ним стоит. И, решив, что это, вероятно, большой-большой начальник, почтительно перед ним склоняется.
Вячеслав, улыбаясь, покупает лепешку, обжигающую пальцы. Одет он действительно не по сезону: белый офицерский мундир, на груди которого красуется Станислав, фуражка с кокардой, лайковые перчатки на руках. Прибавьте к этому никогда не сбриваемую бороду и длинную пробивающуюся сквозь фуражку шевелюру.
- Вячеслав Константинович! Вы ли это? - неожиданно слышит он чей-то знакомый голос, оборачивается и видит пожилого сухопарого мужчину в ситцевой рубахе и соломенной шляпе, опирающегося на легкую трость.
- Бог мой! Самуил Мартынович Дудин? Ученик Куинджи?! Здесь, в Туркестане?! - громко восклицает Вячеслав, обнимая старого художника.
- Ну, моя-то персона давненько здесь обитает. А вот вы, я вижу...
- Всего с неделю. Оформляюсь во вторую женскую гимназию учителем живописи.
- А Станислав?..
- О-о... Представьте себе, за пять лет проведения на Украине наинужнейших выставок - ни слова одобрения, а за пустяковый сбор в Питере - извольте Станислава.
- Да, у наших нынешних мэтров свой счет...
Художники на мгновение замолчали, одновременно ощутив и воочию представив рядом с собой человека, недавно почившего, которого они почитали своим истинным мэтром и учителем - Архипа Ивановича Куинджи. Вячеслав отгадал мысли своего собеседника.
- Да, Самуил Мартынович. Когда уходят такие титаны, как Куинджи, на всей земле становится сиротливо и холодно...
- А вы помните?.. "Все население России, задыхаясь в тисках бюрократического произвола, доведшего нашу Родину до полного разорения..."
- Да-да... Конечно, помню. "Можем ли мы, художники, оставаться в настоящее время безучастными свидетелями всего, происходящего вокруг нас?.." Честный человек не может... не имеет права забыть это, Самуил Мартынович. Даже находясь здесь...

Прошлое для них казалось слишком близким. Они вспомнили резалюцию художников, что была опубликована 8 мая 1905 года в газете "Право". А подписали ее 113 художников и скульпторов.
Писали, шумно оспаривая каждую новую фразу, выбрасывая и вписывая, будто штрихи на портрете.
Это был ответ лучшей части интеллигенции на новые гонения и репрессии, на рогатки и цензуру, на Кровавое воскресенье и Цусиму...
- Пишете ли что-нибудь, Вячеслав Константинович?
- Увы... С тех пор, как пришлось покинуть Украину, ни единого этюда. Не могу...
- Понимаю... Но поверьте, это не беда. Вы только посмотрите, сколько здесь света и красок!..
Они пробирались по шумному базару, что продолжал торговать и спорить, смеять, есть и пить, обливаясь потом. Туда-сюда сновали торговцы с полными арбами, малоимущие дехкане на тощих ишаках, одетые в паранджу женщины. Все здесь существовало по строго установленному Кораном закону и не представляло себе иной жизни, кроме этой.
Дудин оказался прав. Базар в старой, мусульманской, части города был многокрасочен и ярок. Сюда отовсюду стекался народ - сбыть и приобрести выгодно товар, узнать базарные новости, посудачить, не спеша отведать утренний плов, запивая ароматным кок-чаем, вытянув ноги на курпаче в старой базарной чайхане, послушать речь аксакалов, вставить неглупую реплику на импровизированной аские, поглазеть на дарвозов-канатоходцев и, если еще продолжает звенеть таньга в суме, то купить какую-нибудь домашнюю утварь.
- Кстати, Вячеслав Константинович, - проговорил Дудин, смешно перебирая ногами и играя тростью. - Есть у меня к вам дельное предложение...
- С нетерпением слушаю вас, Самуил Мартынович.
- Но сначала хотелось бы, поскольку я как-никак ваш проводник, показать кое-что.
- Неужели есть еще нечто такое, чего мы еще не пробовали?
- О нет! Это отнюдь не съедобное, но для вас, надеюсь, будет очень вкусно...
- Вы меня интригуете!
- А знаете, Восток - тончайшая прядь и острейшая специя. Здесь все, абсолютно все нужно делать не спеша, вроде бы с ленцой, и не сразу бросать все свои кости...
- Ну, Самуил Мартынович, вы уж и вовсе стали восточным человеком.
- Погодите-погодите, Вячеслав Константинович, - смеясь возразил Дудин. - Придет и ваш черед - и вы торжественно наденете чалму и халат и будете похожи на какого-нибудь восточного бея.
Незаметно художники подошли к длинному ряду ремесленников и кустарей.
"Вж-ж-жик, вж-ж-жик... щ-щ-ща, щ-щ-ща... шр-шр-шр, шр-шр-шр... тр-рах, тр-рах..." - доносились резкие звуки от острых металлических предметов.
Расположившись на ветоши или циновке, а то и просто на земле, причудливо скрестив под себя ноги, работали мастера-усто. Со стороны ремесленный ряд напоминал огромный улей, где каждый выполнял свое дело, свое предназначение.
- Вот мы и пришли, дорогой мой Вячеслав Константинович,- произнес Дудин, указывая тростью на передних кустарей. - Это так называемые "куляли", или гончары, а там дальше - "мисгари" - медники.
- Интересно, интересно, - проговорил Вячеслав, подходя вплотную к седому старику, скрючившемуся в три погибели над глиняным кувшином. Пальцы старика работали проворно и азартно, уверенно придавая вогнутую форму быстро кружащемуся кувшину. Рядом с усто мурашами суетились молодые подмастерья,споро расписывая высохшую посуду. На специальной деревянной подставке уже высились вазоны для цветов, пиалы, кувшины, касы и разноцветные керамические тарелки, впрочем, далеко не лучшего качества.
Вячеслав решил порасспрашивать мастера. Кое-как при помощи жестов ему удалось узнать, что старика зовут Рахматулла Аксакал, родом он из Бухары и, скорее всего, лет ему не менее семидесяти. Подмастерья - его сыновья. Он сам долгое время был подмастерьем у своего отца, а тот - у своего. Нужда заставляет его ездить в Ташкент. Ему приходится затрачивать время на производство посуды ручным способом, но за последний год стал он замечать, что не всегда это выгодно, так как никто его труда и время ничем не оплатит, ведь гораздо дешевле купить обычную безделушку с рисунком. Он бы и хотел улучшить свое производство, научиться формовать, получить возможность лучше обжигать и даже заиметь машины для улучшения техники производства. Но никаких средств у него на это не имеется.
- Подумайте, какой замкнутый круг получается, Самуил Мартынович, - вскричал Вячеслав, взволнованный от всего услышанного. - Мастер способен работать хорошо, но для этого требуется время. А так он сделает десять-двадцать плохих вещей и быстро продаст их, получив средства к существованию. Таким образом, древние, уходящие вглубь промыслы парализуются и вымирают...
- Вячеслав Константинович, а что бы вам не заняться изучением этих промыслов? Посмотрите, сколько их только здесь, на базаре - медники, ювелиры, резчики... А ведь где-нибудь в глубинке есть такие промыслы, о которых мы, европейцы, и слыхом-то не слыхивали...
- Да, это чрезвычайно интересно и заслуживает самого пристального внимания. Нужно обратиться в Управление Земледелия и создать специальный кустарный комитет для изучения кустарной промышленности всего Туркестанского края.
- Вот видите, - усмехаясь, произнес Дудин. - Так вы и стали совсем-совсем восточным человеком...


4.

"Птица... Ну, конечно же, птица! Вот она летит, красиво и уверенно машет крыльями. Выше, выше... Стоп! А здесь что-то ее вспугнуло. Не человек ли? Возможно, он. Выпускает здесь своего слугу - остроклювого ястреба. И вот здесь... да-да, именно здесь ястреб настигает добычу..."
Вячеслав низко склонился над причудливым шелковым рисунком ковра, задумываясь и медленно расшифровывая витиеватые символы орнаментов.
Под влиянием постулатов Корана, запрещающего изображать человеческий лик, восточные ковровщицы - гиллям-токувчи - вышивали рисунки, похожие на сложные геометрические фигуры.
"Странно, - думал Вячеслав, - в украинских килимах да и на персидских коврах травы, цветы, птицы, люди выражены довольно ясно, а здесь... Чем-то таинственным веет от всего этого".
И тут художник резко встал, осененный неожиданной мыслью. Нет, это не птица. Как же раньше он не понимал? Знаменитая гиллям-токувчи изобразила на ковре свою печальную жизнь.

... Базар-биби, каршинская гилямчи из маленького кишлака Аим, уже который день от восхода до заката ткет богатый ковер для местного бая Султана-Ходжи. Ковер станет калымом бая для его зажиточной невесты, и поэтому скаредный Султан-Ходжа на сей раз не посмел поскупиться. Приказал собрать самую лучшую белую шерсть в округе и выткать богатый ковер - яккаджиляу, чтобы ни у кого поблизости не было такого.
Рядом с Базар-биби сидит ее маленькая озорная помощница - Зухра, черноглазая попрыгунья с двенадцатью заплетенными косичками. Что-то быстро щебечет Зухра, поминутно задавая вопросы опытной гилямчи, но не спеша и не весело отвечает ей задумчивая Базар-биби.
Что ждет тебя, девочка моя, горестно думает гилямчи. Пройдет немного времени - и закроешь ты лицо свое от щедрых солнечных лучей и безоблачного лазоревого неба. Длинный черный чачван спрячет тебя от людей. Ты станешь четвертой женой престарелого толстого бая с жирными промасленными руками. Вместо шелковых нитей ковра пальцы твои узнают казаны и тандыры, которые ты безропотно будешь отмывать и чистить после шумного тоя. Рано состарят тебя бесконечные угрозы и побои сварливого мужа. Никто больше не услышит твой громкий задорный смех. Неграмотная и забитая, ты станешь рабой своего господина, и он, словно вещью или игрушкой, забавляясь и хвалясь тобой перед своими друзьями, будет вытравливать в тебе остатки человеческой гордости, доброты и ласки.
Базар-биби слыла, наверно, такой же беззаботной непоседой, порхавшей, словно маленькая птица на этом ковре. Все выше и выше летела птица - все краше становилась девушка. Влюбился в нее молодой и славный джигит Ахмед - кудрявый черный барашек. Но беден он был и не знатен, и не приняли его сватов ее родители, изгнали с позором. Тогда на беду приметил птицу хищный ястреб, байский сын Усман. И схватил ястреб добычу своим острым клювом, купил ее красоту за богатые дары.
Украдкой плачет Базар-биби, поглядывая на маленькую Зухру. И сливаются горькие женские слезы с тонкими шелковыми тканями. И ложится поэма о тяжелой человеческой судьбе на большой свадебный ковер...

Став секретарем Туркестанского кустарного комитета, Вячеслав с головой уходит в любимую работу.
На лошади он едет в самые глухие кишлаки, пробирается в темные сырые подвалы, где, сгорбившись в три погибели, без устали работают мастера. Художник спрашивает и записывает, удивляется и негодует. Какая высокая культура! Какие прекрасные мастера! И какие ужасные условия!
Он пишет всевозможные докладные и рапорты на имя генерал-губернатора, добивается официального приема, надеясь улучшить жизнь кустарей, открыв новые мастерские и артели.
Но генерал-губернатор, старый тучный господин, снисходительно его выслушав, глубокомысленно изрекает:
- Не нами заведены вековые традиции сартов и других туземцев, и, я полагаю, незачем нам в убыток и вред самим себе в ближайшие сто, двести лет менять что-либо в их укладе и сознании. Мы их отцы и покровители, но о своей жизни выросшие дети должны позаботиться сами...
"Разумеется - должны позаботиться сами", - невольно повторил про себя Вячеслав, и перед его глазами зримо встал обнаженный до пояса гончар, изможденный водонос, полуслепая обессиленная ковровщица, униженные батраки, с утра до ночи гнущие спины на байских хлопковых полях. Немеют пальцы, черствеют ладони, сливаются все окружающие звуки в один монотонный скрип маховиков и веретен.
"Незачем менять в ближайшие сто, двести лет..."
Взбрыкни кобылицей, История, - пройдет неполные три года, как до выжженной и обессиленной Средней Азии, словно свежая арычная вода, доплывет, словно звонкая песнь ласточек, долетит из заснеженной России весть о больших переменах. И сгорбленный народ сам позаботится о себе и расправит спину, чтобы никогда больше не кланяться хозяевам.
Молодые мастера начнут строить новую жизнь. Выткет на праздничном ковре юная вышивальщица Зухра вместо острых ястребиных когтей пятиконечную алую звезду...

5.

1923-й год... Молодая неокрепшая советская республика , едва оправившаяся после долгих лет кровопролитных войн, впервые собирается организовать в своей столице крупную сельскохозяйственную выставку. 10-й Всероссийский съезд Советов определяет, что страна должна показать на этой выставке свои основные достижения в области восстановления, укрепления и развития сельского хозяйства на новых началах и под руководством рабоче-крестьянской власти.
Страна разорена дотла. Пухнет от голода Поволжье, мерзнет Питер, страдает от тифа Украина, отстреливается от коварных басмачей обессиленный Туркестан. Казалось бы, кому, зачем понадобилась эта дорогостоящая выставка? Для чего сотни разных людей, занимавшихся важными деламим, оторваны от них и собраны вместе в Нескучном саду, возле бывшей подмосковной дачи екатерининского фаворита Орлова-Чесменского? Для чего ими были воздвигнуты павильоны, перевезены машины, экспонаты, целые семьи народов?
Право, нужно ли было все это? Да, нужно! Нужно... Нужно было продемонстрировать, доказать всему миру, такому враждебному и непонимающему, что страна-то жива, несмотря на все ее экономические трудности. Нужно было наглядно и массово показать русскому мужику и азиатскому дехканину все преимущества молодого, еще по существу не родившегося, колхозного хозяйства.
И закипела работа. Затрещали строительные леса, заелозили лебедки, потянулись вереницы груженных носилок с щебнем и кирпичом, застучали топоры над досками и пошли молотки вбивать первые гвозди. В Москве началась грандиозная стройка.
Художник Р. стал одним из членов выставочного комитета Туркестанской республики. На его плечи легла большая работа по созданию павильона.
Бледно-голубой восточный павильон, похожий на древнее медрессе, назовут жемчужиной выставки. Четыре огромных зала пересеклись вдоль двумя рядами стильных колонн. Зал, примыкавший к главному фасаду, обращенному лицом к Крымскому мосту, почти равный по длине фасаду Большого театра, подошел вплотную к центральному залу с двумя боковыми крыльями. Левое крыло выходило прямо на берег Москвы-реки. Мотивы фасадов павильона были заимствованы художником с ташкентских Шейхантаурских ворот, входные двери которых он предложил использовать на выставке. Боковые же фасады были расписаны в стиле майоликовой облицовки среднеазиатских мечетей.
Старейшие мастера-узбеки приехали в столицу для осуществления уникальных росписей внутри павильона. Рядом со знаменитыми усто работал в павильоне маленький паренек в тюбетейке - Мухидка. Был он лет двадцати, если не меньше, темноволосый, загорелый, с веселыми искорками в глазах. Закончил Художественно-кустарную школу при Совнархозе в Ташкенте и поехал по направлению Вячеслава в Москву на выставку.
Смотрел учитель на своего ученика и только диву давался. Ну откуда в нем, в этом щуплом и забитом мальчугане, столько огня и фантазии, трудолюбия и терпения? Не от древних ли куляли впитал в себя он талант гончара и керамиста?
Часто, дружески похлопывая Мухидку по плечу, Вячеслав напряженно смотрел в его широко раскрытые, пытливые глаза, и ему вновь и вновь представлялся такой же молодой и вихрастый паренек из Подолии, далекий Василек, неведомо где сгинувший в лихолетье гражданской...
Эх вы, мотыльки! Мотыльки революции... Как вы доверялись ей, как любили ее, будто живую! Как бросались прямо в пламя и сгорали там. Дотла... Порубанные казацкими шашками и басмачьими кинжалами , задохнувшиеся в сыпных тифозных бараках или растрелянные в чекистских казематах. Какими преданными, светлыми, добрыми и чистыми вы были! Но чем более вы таковыми на самом деле являлись, тем подлее и яростнее надругивалась над вами ваша идолица и икона - горгона-революция...
Мухидка вместе с мастерами быстро забирается на самую верхотуру по лестнице и, зажав худыми пальцами острый инструмент для резьбы, впивается глазами в чистый потолок, где, по замыслу организаторов, должны распуститься и запестреть разными красками цветы в виде восточной мозаики.
С каждым поворотом резца, с каждым новым рисунком все увереннее становятся движения молодого мастера, все чаще слышит он подбадривающие слова седобородого усто, который делает основную роспись. Робкая улыбка возникает на Мухидкином лице.
Жарко, пыльно... Глаза заливают соленые капельки пота. Юноша смахивает их рукавом и неожиданно теряет свою тюбетейку, с которой он никогда не расстается ни в жару, ни в холод. Она падает прямо к ногам незнакомого старичка с бородкой, в очках и в черном плаще. Рядом со странным старичком Мухидка узнает своего учителя - художника Р., шедшего торопливой походкой.
Стремясь заполучить обратно свою неразлучную спутницу, Мухидка прыгает с последней лестничной ступени и попадает прямо в объятия старичка.
- Ну что же ты, Мухидка?! - слышит он сзади сердитый голос Вячеслава Константиновича. - Бросаешься прямо под ноги...
Мухидка, теребя злополучную тюбетейку и виновато опустив глаза, негромко произносит слова прощения. Незнакомец, вовсе не сердясь, добро и даже как-то кокетливо улыбается юноше, а потом, поворачиваясь к художнику, спрашивает:
- Так это и есть тот самый знаменитый Мухидка?
- Тот самый, Михаил Иванович. Мухитдин Каримов, керамист...
Только сейчас понял-таки паренек, что стоит перед ним не кто иной, как Всероссийский староста, председатель выставочного жюри Михаил Иванович Калинин, который пришел посмотреть, как идут строительные работы у туркестанцев.
- Ну так что, Мухидка, нравится ли тебе в Москве? - спрашивает Калинин, опять краем глаза поглядывая на художника.
Мухидка, не справившись с волнением, смотрит на своего учителя, а тот, зная, по-видимому, о цели калининского вопроса, дружелюбно кивает головой.
- Москва... Якши... Нравится... - проговорил Мухидка и широко раскрытыми глазами посмотрел на Всероссийского старосту.
- Ну так вот... Мухид Рахимов, - серьезно и в то же время улыбаясь глазами говорит Калинин. - Учитель твой просит, чтобы ты продолжил учебу в Москве. Согласен ли ты после выставки остаться здесь?
Мухидка, не решаясь ответить, еще раз посмотрел на своего учителя. Вячеслав вместо ответа плотно зажмурил и открыл глаза.
- Катта рахмат... - с глубоким чувством прошептал Мухидка. - Катта сизга рахмат, муаллим...
- Учись, учись, дорогой Мухидка, - сказал Вячеслав, крепко сжав его плечо.
... Пройдет время. Мухидка станет Мухитдином Каримовичем Рахимовым, народным художником Узбекистана, кандидатом искусствоведения, автором книг по народным промыслам, закончит два института, станет педагогом и настоящим мастером своего дела.
Я успел его увидеть. Примерно за полгода до его ухода. Это был старый уставший человек, еле волочивший ноги. Он говорил едва дыша, медленно, с трудом подбирая слова. Но в его глазах - да-да, правда! - я сумел-таки обнаружить те самые волшебные каримовские искорки...


26 августа в торжественной обстановке, при огромном стечении народа в Москве был открыт павильон Туркестанской республики. Незнакомые люди поздравляли друг друга как родные. Узбекские тюбетейки сливались с киргизскими колпаками и таджикскими папахами. Море голов, радостных улыбок.
Вот оно... Исполнилось! Наша народная выставка открыта. Первая выставка достижений сельского хозяйства Туркестана. Первая!..
Начался митинг. Его открыл народный комиссар иностранных дел Чичерин, чье имя год тому прогремело на весь мир, когда он провозгласил миролюбивую политику Советской России на Международной конференции в Генуе.
Чичерин подошел к высокой трибуне, что была сооружена заранее, и волнуясь, обвел глазами собравшихся. Рядом с ним, улыбаясь, стоял Михаил Иванович Калинин и наркомвнешторг Красин. Чуть поодаль находились приглашенные гости - турецкий и китайский послы. А за ними, волнуясь, вероятно, еще больше, чем Чичерин, открывающий этот митинг, стояли представители правительства Туркестанской выставки. Первой выставки!..
Незаметным жестом тронув свою аккуратную аристократическую эспаньолку, Чичерин воззвал:
- От имени союзного правительства я выражаю глубокую благодарность представителям братской Туркестанской республики. В вашем лице я приветствую землю древнего Турана, где сходились и расходились все расы и цивилизации, где находится одно из связующих звеньев между народами Европы и Азии. Впервые вы, трудящиеся Азии, решаете сами свою великую судьбу. Вам предстоит труднейшая задача превращения песчаных пустынь в цветущие равнины. Вы должны стать центром соединения всех азиатских народов. Ура, товарищи!
И многоголосое, тысячное "ура" подхватило его последние слова и донесло до самых крайних уголков Нескучного сада.
- Ур-рр-ра-а-а!!!

В светлом просторном павильоне, куда вошли первые посетители, все казалось необычным. По замыслу устроителей, каждая национальная республика и автономная область представляли собой маленькое, хорошо оборудованное, уютное жилище, в котором находился гончар или ковроткач. Прямо на месте, перед изумленными посетителями мастера демонстрировали свое искусство. Это были самые настоящие живые картины народной жизни.
В центре висел огромный палас ручной работы учеников Ташкентской ковровой школы. Возле него в разноцветных тюбетейках и платьях из хан-атласа сидели притихшие его создатели - симпатичные девушки из ковровой школы, что на Урде. Эту школу и ряд кустарных мастерских организовывал Вячеслав Константинович.
Среди учениц находилась и каршинская вышивальщица Зухра. Когда-то несмышленой и наивной служанкой она ткала баям ковры и паласы, работая с утра до ночи. А теперь?.. Теперь она живо и интересно рассказывает о своей школе, о том, как вышивают такие красивые изделия.
- Шерсть для выделки такого паласа, - увлеченно говорит девушка, - должна быть только весенняя, от овец "дуспаи". Белую шерсть получают от овцы "каракулак". Такая овца белая-белая от рождения, только нос и ушки у нее немного черные. "Дуспаи" же в первый год, наоборот, черненькие, а через два года - светлеют. Перед стрижкой таких овец моют в текучей арычной воде. Чапаны берут овец за ноги и полощут их. А когда шерстка высохнет, стригут ее особыми ножницами. Они "кылык" называются. После расчески шерсть прядется вручную. Веретено - "дук" из двух частей состоит: из маленького ствола (его из круглого точеного урюка делают) и из гладкой-гладкой пластинки. "Дук" все время должен вращаться, как маховичок. Вот так и получаются такие паласы...
Подходят незнакомые люди, смотрят на великолепный палас, на прядильный станок и диву даются: как такие молодые девушки-искусницы выткали его. Ну не чудо ли?
В другом зале работают почтенные мастера-усто из Самарканда и Ташкента, Риштана и Маргилана, Коканда и Ходжикента. Любят и уважают на Востоке мастеров! В семьях потомственных усто мальчикам с рождения прививают любовь к труду. И ребенок, не гнушаясь черной работы, неустанно учится месить глину, вырезывать деревянные чурки, ковать железные подковы, мастерить кошмы, точить ножи, лепить кувшины и многое-многое другое.
Среди мастеров находились Кадыржан Хайдаров, Алимджан Касымджанов, Якуб Рауфов и молодой Мухид Рахимов. За ними возвышалась целая гора народной посуды, мебели, утвари. Все это было создано их собственными руками. Тут расписанные глиняные пиалы и керамические блюда, фаянсовые тарелки и фарфоровые кувшины, громадные прозрачные ляганы и медные офтобы, вместительные холодильные кузы и серебряные украшения. Просто глаза разбегались от пестроты и многообразия изделий.
Все экспонаты Туркестанского павильона получили высшую оценку представительного выставочного жюри. Но самой высшей похвалой явилась нескончаемая очередь все новых и новых посетителей.
29 сентября в Москве состоялась организованная демонстрация. Делегаты узбеки прошли от места выставки до Большого театра. Уверенно шли колонны юношей и девушек в национальных костюмах. Радостные и счастливые люди самозабвенно пели "Интернационал" и "Смело, товарищи, в ногу!", а сотни возбужденных и радостных москвичей шумно приветствовали их бурными рукоплесканиями.
Шагай, выставка! Шагай широко, смело, с размахом и удалью! Пусть тебя увидят в Америке и Германии удивленный банкир и озадаченный фермер. Покажи всем, что ты - лицо народа, сбросившего вековую паранджу рабства, народа творца и созидателя.
Э-эх, время-то какое, время!..


6.

На холсте ничего нет. Он совершенно чист.
Аккуратно и плотно натянут на подрамник.
Ровно обрезаны края.
Холст ждет...
К нему не спеша, сосредоточенно думая о чем-то своем, подходит Художник.
Правая рука бережно ощупывает холст, едва касаясь подрамника и гладя его, будто мать гладит волосы и тело больного ребенка.
Левая рука перебирает тюбики с красками на мольберте. Немного пурпурной, чуть-чуть фиолетовой. Затем добавить сурик. А может быть, бирюзовой?..
Чистый холст... Что может быть страшнее тебя? Ты - гениален, ты - совершенен, ты - непорочен. Ты, один ты можешь волновать Художника. Что выйдет из тебя? "Джоконда", "Иван Грозный", портрет, натюрморт, пейзаж, эскиз, незагрунтованный набросок? Что?..
Правая рука разминает кисть. Каждый волосок должен плавно двигаться.
Левая рука находит нужный красочный состав.
Кисть обмакнули в краску и провели тонкую линию на холсте. Появился горизонт.
Холст ожил. Как будто во Вселенной произошел взрыв и родилась новая звезда. А может быть, где-то родился новый Художник?..
Еще одна линия. Еще... Это будет озеро. Голубое озеро с зеркальной гладью. Оно начнется там, высоко-высоко, в самом начале картины. Или всего земного бытия?..
А что если это будут горы, высокие и крутые, заснеженные или покрытые можжевельником.
Указательный палец правой тщательно выписывает контур большого валуна, который лег, словно огромный внеземной ком посреди озера, разделив его на два разных рукава. И спокойное прежде озеро взволнованно забило, гонимое горным ветром.
Левая рука плавно выдавливает фиолетовую краску. Небольшой ее слой накладывается на холст.
Фиолетовые облака?..


Вячеслав сидит на самодельном складном стульчике. Рядом - озеро Иссык-куль. Горы - вот они, кажется, рукой достать можно.
Напротив художника угнездился себе на корточках старый киргиз в своем белом колпаке. Они пьют холодный терпкий кумыс. Киргиз, громко причмокивая шершавыми губами, хвалит напиток и, хитро поглядывая на художника, ждет похвалы и от него.
Серая кобылица, что терпеливо ждет старика, статная. Любовно похлопывая ее по крупу, киргиз славит свою кормилицу. Да-а... Без нее здесь, в горах, ни шагу ступить. Всю жизнь он и живет здесь. Во-он там его юрта. Сколько он проездил по горам этим, один аллах ведает. Пасет здесь отару. Летом тепло, зимой зябко, стужа...
Старик, прищурившись, поглядел на озеро, как будто выискивал в нем самую дальнюю, невидимую с берега, точку. Крикливые чайки, почти сталкиваясь, суетились вдали.
- А знаешь, откуда оно? - говорит он, не отрывая взгляда от озера.
- Откуда? - спрашивает Вячеслав.
- Аксакалы говорят, не было здесь раньше ни озера, ни гор. Одна степь... Два соседних племени здесь жили. В одном из них цвела красавица Айгуль. Волосы у нее как волны, глаза как жемчужины были. Увидал ее вождь соседнего племени Сюйменкул и решил силой завладеть ею. Но отец девушки и ее племя встали на защиту красавицы. Вышло оба войска на большое поле, и кровавая битва должна была вот-вот начаться. Перебили бы друг друга воины, ни в чем не уступали они каждому. И не стало бы в этих местах людей. Только коршуны летали бы, шакалы рыскали да табуны лошадей без всадников метались бы по степи. Да-а... Но опередила всех Айгуль. Вышла она на середину большого поля. Распустила свои волшебные волосы и пронзила кинжалом грудь. Но не алая кровь полилась у девушки, а голубое озеро, что залило всю степь. А отец Айгуль и силач Сюйменкул, и все воины никак этого не ожидали. И застыли они, как будто окаменели. Превратились в большие горы, что выросли с двух сторон озера. Вот так...
Старик наливает из вместительного бурдюка кумыс, наполняя прежде всего пиалу гостю.
Вячеслав, внимательно слушавший рассказ киргиза, успевает тем временем закончить небольшой рисунок на бумаге. Чуть помедлив, он протягивает его старику.
- Ну как, ата, похож?
- Похож... - удивленно проговаривает старик, поглядывая то на художника, то на хитроватого чабана, стоящего со своей лошадью.
- Спасибо, ата, за твой рассказ. Я такую картину обязательно нарисую...
- Молодец! - Киргиз с пониманием кивает головой, поправляя сдвинутый колпак. - Все-все вокруг нарисуй... Гляди, красота какая!
Неожиданно он выпрямляется, подносит руки ко рту, сложив их трубочкой, и, не известно кому, радостно кричит что есть силы:
- О-э-э-э-эй!
Далеко в горах ему отзывается согласное эхо...


Сзади раздаются быстрые шаги и кто-то шаловливо закрывает ладонями глаза Вячеславу.
Елена... Леночка... Ленуся... Это - ты! Это, конечно, ты. Кажется, вся жизнь перевернулась у него с того дня. Вся жизнь...

- Я интересуюсь современным состоянием здравоохранения в Туркестане...
Светловолосая розовощекая девушка в модной фетровой шляпке, кокетливо сдвинутой набок.
Их глаза встретились, но он тут же опустил их. Почему? Сколько людей ему приходилось встречать, сколько просьб приходилось выслушивать! А тут... Он покраснел, смутился и не сразу нашелся, что ответить девушке. Как странно!..
- Дело в том, что... специальный зал по Туркестанской медицине нашим выставочным комитетом не планировался...
Что же это он так стушевался? Вот тебе и местный Казанова!..
Красавица ли она?.. Вроде нет, красавицей не назовешь. Но очень, очень милая. Вячеслав все никак не мог справиться со своим внезапно нахлынувшим волнением.
Они все-таки разговорились. Девушка уже давно работала врачом, была чрезвычайно пытливой и любознательной. В гражданскую она потеряла всех своих родных. А муж... сбежал, как только встретил свою бывшую пассию. "Леночка, наш брак был ошибкой!" Но она не обозлилась на весь свет и не пошла во все тяжкие. Увлеклась своей работой, тяжелой и даже опасной. Казалось, ее интересовало все. Она говорила несколько сумбурно, нанизывая одну мысль на другую, но и в этом беспорядочном сумбуре ему слышались рассудительность и здравый смысл.
Вячеслав и не заметил, как проговорил с девушкой добрый час. Спресованное для всех время сжалось, как пружина, и остановилось только для них. И он, уже неосознанно, иногда отвечая путано и невпопад, что на него, всегда такого сосредоточенного, было непохоже, - понял, что бесповоротно влюблен в эту девушку.
... Ах, боже мой! Вячеслав давно был женат. Но семейная жизнь, как это ни банально всегда звучит, не сложилась. Кто виноват в этом? Да кто, кроме бога, знает это? Он и сам, издерганный житейскими подножками, не мог понять. Трое детей - мал мала меньше. А тут - седина в бороду, бес в ребро. На двадцать два года моложе его новая возлюбленная. Но он ничего не может с собой поделать.
Жизнь шла... Сменялись выставки, писались картины, Украину затмил Туркестан, а счастье...
Счастье-счастье... Что же это такое, Художник? Удачный штрих на картине, красивая постоянная натурщица, выгодная продажа?.. А может быть, просто - ласка и понимание.
И однажды, работая, он поймал себя на внезапной мысли, почувствовав, что наконец прорвалась длинная цепь неудач, сделанных наспех полотен по заказу. Он мог назвать этот день, этот миг, когда мрачные темные холсты сменились светлыми жизнерадостными гимнами жизни. Тогда же, сам не зная почему, живя по-прежнему в Самарканде и Ташкенте, он вновь начал писать далекие украинские пейзажи...
А для Елены это произошло несколько раньше. То была жуткая промозглая ночь в Ленинграде, когда вышагивала при тусклом свете фонарей под его окнами, безуспешно ожидая его бурные объяснения с женой. Она вышагивала свою дальнейшую судьбу, счастливую и печальную, вышагивала мое будущее появление на свет, вымученное и дерзкое, через поколение, когда все смирятся и всех оправдают. Но печали и трагедии, как заученные закодированные исторические спирали, будут повторяться, проклиная грядущую карму рода...

- Леночка! Это ты, я знаю... - говорит он нараспев, по-особому целуя ее руки, выделяя каждый пальчик.
- Витенька! - чуть укоризненно произносит она. - Ну почему ты не купаешься? Вода такая чистая-чистая, как будто зеркало, и каждый камешек, каждая ракушка на дне видны. Наталочка тоже плескалась возле берега, и очень-очень довольна.
Она щебечет долго, сообщая о самых пустяковых и незначительных вещах. Их дочурка Наташа растет быстро. Вот она в своей смешной белой панамке копошится возле воды. А кажется, только вчера они ютились втроем в тесном самаркандском домишке, но были сча-а-а-стливы!.. Влюблены, безумны и счастливы, как только возможно.
- Зато я услышал сейчас старую киргизскую легенду, - улыбнувшись, возразил Вячеслав.
Елена взяла в руки его новые рисунки, подолгу останавливаясь на каждом и давая им свои условные названия.
- Старик-киргиз на лошади... Валун на озере... Девочка с цветами... Ночной Джеты-Огуз... Ой, а что это, Витя?.. Фиолетовые облака? Да разве такие бывают?
- Бывают... Я видел их такими в Карпатах. Да и здесь тоже. Однажды, рано утром, когда вы спали, а солнце еще не поднялось, я видел фиолетовые облака. Легкое, самое первое дуновение ветерка рождает их. Потом они превращаются в лиловые, розовые, какие угодно, - светлеют и уносятся в разные-разные стороны. И наступает утро...
- Интересно, - вздыхает Елена. - Но я почему-то никогда такие не встречала... А вот совсем не азиатский пейзаж. Что это?
- Это и есть Карпаты.
- Как странно, Витя! Неужели можно рисовать по памяти, не видя предмета? Это получается как бы вслепую. Ведь память, даже самая юная и чуткая, все равно зыбка, и не помнит малейшие детали...
- Не знаю, Леночка. Пожалуй, ты права. Как правило, так и бывает. Но иногда я чувствую, что любимый предмет остается во мне надолго, если не на всю жизнь... Смотри же! Это будет небольшой этюд о Карпатах. Там, возле полонин, в зелени деревьев, спрячется хатка. Это не большая изба, не "хатына", а именно маленькая избушка - "хатка". Кто может в ней жить? Допустим, старый лесничий со своей дочкой... И вот она идет себе вниз по тропе к своей хатке...
- Витя, это же я? Ха-ха-ха! Я - лесникова донечка, живу в избушке на курьих ножках, в хатке. Как интересно!
- Вот видишь. Фантазия может отправлять нас куда угодно, хоть на край света... А хочешь, я напишу тебя в длинном восточном чачване, а ты будешь выглядывать из него?
Елена опять засмеялась и вместо ответа только захлопала в ладоши.

7.

Вячеслав и Елена сидят в своей маленькой уютной беседке, увитой хмелем. Это их любимое место отдыха. Здесь всегда прохладно и свежо. Откуда-то доносится запах сирени, настойчиво перебиваемый урюковым запахом.
Они просматривают объемистый фотоальбом, с улыбкой и интересом вспоминая минувшее.
- Смотри, Леночка, вот это вырезки из "Нивы" о наших выставках...
- Интересно, где же все эти люди сейчас?
- Многих разметало в разные стороны. Время-то было какое беспокойное... Рядом со мной, видишь, в шляпе и пенсне - мой друг Шура Лажечников. Вместе мы с ним наше дело начинали...
- Ты рассказывал, что он умер совсем молодым?
- Да, от тифа... Прямо комок к горлу подступает, как его вспоминаю. Сколько бы он мог еще сделать...
- А это... это кто возле лошади? Такой смешной симпатичный паренек?
- Это наш кучер Василь из села Брустуры. Добровольно согласился нам помогать. И ты знаешь, оказался способным художником. Одно время в школе у меня в Каменце учился. Я уж подумывал в Питер его подготовить, и работы его прибрал, да, видно, не судьба была... А потом, сообщили мне, убили его петлюровцы...
- А это... Репин?
- Да, нас сфотографировали с Ильей Ефимовичем, когда я как-то ездил к нему в "Пенаты". Прекрасный он был человек, душевный, и совсем не гордец. Хотя мог бы, казалось, по своим заслугам да по таланту.А вот баронесса, супруга его, своенравной, кичливой особой оказалась. Представь себе, брезговала своей же собственной прислугой, стеснялась ее показывать посетителям. И поэтому обед доставляли специальным способом - откуда-то по лебедке снизу вверх. Вот тебе "Бурлаки на Волге"...
- А это Волга? - спросила Елена, перелистав страницу, легким движением перевернув сразу несколько лет жизни.
- Это была первая ярмарка в Нижнем... Кого там только не было, милая моя! И рассудительно-степенный Запад, и расторопно-смышленый Восток! Все там смешалось воедино, как на Вавилоне, и торговало себе всласть. Сейчас, быть может, все это кажется нелепым и сумбурным, но тогда ведь это стало первым торговым движением и рекламой государственных товаров...
- А что это? Здание "Казино"?..
- Верно. Пятнадцатый год, если я не ошибаюсь. Еще до революции градоначальник распорядился о нем. И по моему проекту это заведеньице и построили. А потом, как ты знаешь, там расположился со всеми своими отделами и кружками наш Ташкентский Дом ученых. Думаю, так справедливо для науки.
Старый фотоальбом... Как много хранит он в себе! Словно фантастическая машина времени, он мчит в глубь прошлого, приоткрывая давно пройденное и забытое. Хотя бы на чуть-чуть...
Вячеслав замолчал, напряженно думая о чем-то своем. Елена перебирала во рту вязкие ягоды джиды.
- Ты стал совсем седой... - медленно и грустно говорит она, замолкая на полуслове. Потом робким движением ворошит его пышную шевелюру. - Ну, что с тобой, Витя? Невеселый ты стал в последнее время. Может быть, я в чем-нибудь виновата?
- Нет-нет, что ты, Леночка! - быстро отвечает он. - Ни ты, ни Наталочка... Дело, видишь ли, в чем... У нас много осталось темных пятен, даже не пятен - пятнышек, вроде тех помарок, что капают ненароком с кисти. И растекаются такие помарки по нашей большой картине так, что стереть их добела бывает очень трудно...
- Я тебя не совсем понимаю. У тебя что-нибудь на службе? Какие-нибудь неприятности? Говори! Говори сейчас же!..
- Знаешь, милая, я никогда не боялся говорить все, что думал и что считал нужным. Ни генерал-губернатору, ни министру, никому... Чего мне это стоило? Да, пожалуй, все вот эти волосы...
- А сейчас?
Вячеслав, сделав паузу, неторопливо продолжал:
- Сейчас на дворе тридцать седьмой год, и я ничего не понимаю, что происходит вокруг. Кого забирают, кого обвиняют... Но я... я-то остался таким же, каким был. Меня уже никто не переделает. Даже ты... - Он едва улыбнулся. - И тем более эти новые веяния, революции... Я привык называть вещи своими именами. Так учил нас Куинджи... Неужели и его они объявят "врагом народа"? Так сказать, посмертно?.. Но это же наша слава, наша история... А если я вижу, что картина слаба, малохудожественна, я никогда не похвалю бездарность.
- Витя, я давно хотела тебе заметить, что дипломатичность - не самое плохое качество в людях. И к каждому должна быть, вероятно, своя особая мера. Не все рождаются Куинджи и Репинами. Наверно, у Матушки-Природы существуют свои законы на этот счет... Но ты мне не ответил на вопрос.
- Меня за что-то невзлюбил наш новый директор Колбасников. То ли ему не нравится моя независимость, то ли у него странная зависть: он ведь считал себя художником. Так или иначе, им была отклонена моя научная работа о ковроткачестве. Мол, она не актуальна и вредна. Это кустарные-то промыслы! В чем, в чем их вред? В нитях, в красках, в шелках?.. А вчера...
- Вчера?
- Да, вчера он демонстративно снял мои картины, что висели в здании нашего Архитектурного института, и выставил их в подвал...
- Что? Да разве это возможно? За что?..
- Он, видишь ли, считает, что это слабые, нехудожественные вещи. Ему виднее, чем Репину! - Вячеслав с раздражением ударил по столу.
- Ах, Витя, не нужно! Не накручивай сам себя. Он, конечно же, не прав. Фамилия-то какая! Колбасников! Колбасников! Дубасников!.. - Она зло сжала руки в кулачки. - Но он же власть. Пусть ничтожная и временная, но власть!.. Поэтому ему нельзя перечить. Иначе... иначе они сомнут тебя. Почему ты всегда ищешь трудности? Разве нет простого, легкого пути?..
- Когда мы возили картины на обычной телеге и показывали их простым людям, нам было трудно. Над нами смеялись, те, от которых многое зависело. Нам не хотели подковывать лошадей, кричали, что нас обворуют. Вокруг действительно стреляли и жгли усадьбы, а мы делали свое дело. И мы всем петербургским скептикам доказали, что были правы... Нет, Лена, за свое слово и дело нужно стоять до конца, как бы ни было трудно. - Он посмотрел ей в глаза долгим, немигающим взглядом. Складки бровей разгладились. Теперь лицо его, минуту назад такое волевое и сердитое, вмиг стало добрым. - Ты пробач мэнэ, кохана... - Забывшись, он перешел на родной украинский. - Все это пройдет, непременно пройдет...
- Ах, Витя, Витя! Мне так больно за тебя! С тобой поступили несправедливо!
Вячеслав как-то рассеянно погладил ее волосы.
- А хочешь, мы поедем на Украину? - проговорил он, глядя куда-то в сторону. - В Киев или на Подолье. Туда, где я начинал. Там, где корни мои... Там мы с тобой будем новые выставки проводить.
- На Украину? - удивилась Елена. Она быстро посмотрела на мужа, но он, казалось, не слышал ее.
- Совсем новые выставки. Всю Академию художеств поднимем. Грекова, Чуйкова... Наших узбекистанцев покажем. Бенькова, например... Пусть на Украине о нем узнают!
- Но ведь это все нужно начинать сначала! - отчаянно прошептала Елена. - С самого начала...
- Я загадал, - продолжал неутомимо Вячеслав. - Вот закончу писать своего Тараса, и поедем.

Художник давно уже работал над портретом Шевченко. Всю жизнь его волновал образ несгибаемого Кобзаря. Он писал десятки новых вариантов и набросков, но они всё не удовлетворяли его, и отправлялись в корзину, разорванные на мелкие куски. Вячеслав ощущал, что в самый последний момент, перед тем, как постичь и поймать истину, что-то непередаваемое, но чрезвычайно важное и значимое ускользало от него. Он готов был поклясться, что уже видит эту картину и, закрыв глаза, способен слиться с ней.
Он видел старого седоусого Тараса в папахе. Сочные, испепеляющие очи смотрели прямо, проникая в самую глубь души. Тарас пугал. Тарас демонически притягивал. Этот портрет нельзя было не написать. Это был долг художника перед поэтом, быть может, самый последний долг.
И Вячеслав снова и снова брался за кисть. Фигура Тараса наливалась темными куиндживскими тонами. Никогда прежде художник не работал с таким тревожным самозабвением, с такой отрешенной самоотдачей.
Наконец, после мучительных бессонных часов поисков и сомнений, Кобзарь был готов. Сделав последние штрихи, Вячеслав аккуратно и торжественно расписался в углу картины и замертво пал на кушетку.
Так он проспал целые сутки...

Утро ворвалось свежее, радостное, мирное и искупало маленький домик лучами, будто родниковой водой из колодца. Елена на цыпочках вошла в мастерскую своего мужа, где он свернулся калачиком на маленькой кушетке, положив голову на подушечку-думку.
Она первая увидела Кобзаря. Обычно Вячеслав то ли из-за своего творческого суеверия, то ли из робости не показывал ей свои незавершенные работы, поэтому о портрете Шевченко она только слышала.
Портрет не был занавешан сукном. Видимо, уставший художник не сумел сделать такое простое движение - просто накрыть его. И оживший Кобзарь вновь входил в свет, радуясь новым солнечным лучам.
В темной комнате свежие краски горели, как факелы. Елена невольно ахнула, прикрыв лицо руками.На секунду ей показалось, что портрет действительно ожил и кивнул ей головой. Но потом, пораженная, с широко раскрытыми глазами, она подошла ближе.
Тарас Шевченко в папахе смотрел на нее своими очаровательно жгучими глазами, как бы говоря:"Сколько мук претерпел я в неволе, но никогда не был рабом".
Елена нагнулась и тихо поцеловала мужа. Вячеслав тут же открыл глаза и, увидев ее, радостно улыбнулся.
- Ты видела?..
Она молча кивнула, и слезы, какие-то непрошеные, незваные, появились у нее в глазах.
- Ну-ну, перестань, перестань сейчас же, - Вячеслав погладил ее лицо и поцеловал прямо в глаза.
- По-моему... по-моему, это твоя самая лучшая картина, - произнесла она плача и прижимаясь к нему.
- Тебе нравится? Правда?..
- Нравится - это не совсем точное слово, - уронила она, пытаясь успокоиться. - Мне пока... пока трудно ЕГО до конца понять, но я подсознательно чувствую его глубокую трагедию. И потом - глаза...
- Глаза?..
- Да, помнишь, как у Гоголя - "не глаза, а очи..." Бывают глаза пустые и безжизненные, как у змей, которые ни о чем добром не говорят. Бывают глаза хитрые, ироничные и бегающие, как у воришек. А эти глаза говорят о многом. Даже не говорят, нет... они живут, вопиют и страдают. Так страдать могут только очи...
- Интересно!.. Я даже не думал об этом, выписывая их. Они просто измучили меня, эти очи. Мне казалось, что портрет так и останется незаконченным, как бывало много раз до этого.
Елена быстро поднялась, прошлась несколько раз по комнате, словно что-то обдумывая, и, глубоко вздохнув, неожиданно произнесла:
- Витя, я должна сказать тебе одну важную вещь!
- Какую?
- Знаешь что... мы... в общем, мы готовы ехать на Украину!
Пришла очередь удивляться Вячеславу.
- Как?! Ты же была против. И твоя клиника здесь. И... ведь только вчера ты яростно сопротивлялась всем моим пропозициям на этот счет.
- Я была не права. А теперь вполне согласна с тобой, что мы должна туда ехать.
- Да, но как же работа в Кустарном музее, в Доме ученых? Сам Ахунбабаев предлагал мне провести персональную выставку своих работ и работ кустарей...
Она покачала головой.
- Это все будут делать твои ученики. А ты здесь сделал все, что мог. На пустом месте открывал школы и мастерские, из ничего создавал музеи и выставки. Но твои корни... ты ведь сам об этом говорил?!
- Корни... - Вячеслав до боли сжал губы и закрыл глаза. - Господи, корни... Конечно, я все помню... Вот и сейчас, Леночка... Закрою глаза - и представляю. Поле, большое-большое... А в поле - маки. Ты ведь видела, как цветут маки?..
- Ну, конечно! Помнишь, мы нарвали целую корзину на Иссык-куле?
- Да-да... Там было по-другому... Так вот - поле... Бегут по нему дети, веночками размахивают. И кричат что-то свое, детское и радостное, крича-а-ат!.. - Вячеслав неожиданно открыл глаза. - Спасибо тебе, родная. Я знал, что ты поймешь меня. Да, мы непременно поедем туда. Будем работать, мы ведь еще не старые. Наталочку будем растить.
- Тем более, что ты загадал... А от своих слов ученику Куинджи негоже отказываться!
Они засмеялись, и целый час ворковали о пустяках. Э-эх... Милые, незаметные пустяки! О них потом вспоминается всю жизнь. Их так хочется вернуть, их так мечтается продлить - пустяки... Пустяки-и-и, где вы?..
День набирал силу, и лучи уже били вовсю, даря тепло и негу. А Вячеславу и Елене, таким счастливым и влюбленным друг в друга, казалось, будто что-то новое и неведомое открывается для них.
Было ли именно так на самом деле - кто ведает? А время-то бежит. Сумасшедшее время, остановись, зараза! Ну, куда, куда ты мчишься себе без оглядки? Дай просто помечтать людям - как могло бы быть, если бы не... В конце концов, может быть, ничего-то у них не выйдет, не получится. Но помечтать-то ведь можно? Разве это грешно, Время?.. Пусть лишнюю неделю-другую они просто побудут друг с другом, пусть забудут о ссорах и неприятностях, пусть вволю налюбуются на свою дочь. Пусть, Время!

Поклажа была уже аккуратно уложена в чемоданы. Супруги договорились, что Вячеслав поедет раньше, согласует место своей будущей работы, а Елена с дочерью приедут на место примерно через месяц. А весь этот месяц они будут писать друг другу каждый день, обо всем-всем на свете.
Вячеслав уже строил планы. Их становилось все больше и больше, реальных и фантастических. Но все они, эти планы, были только добрыми.
Художник не собирался вовсе порывать с Востоком. Ему даже казалось, что он не раз будет возвращаться сюда, ведь это его великая единая страна,и он - ее зодчий, а не чужак.Но нэнька-Украина тянула все сильнее...
- Ну, что, присядем-то на дорожку? - спросил Вячеслав, громко хлопнув по коленям.
- Татуся, ты напишешь мне письмо? - попросила маленькая Наташа, шаловливо садясь к нему поближе.
- Напишу, непременно напишу, Наталочка. Вот приеду на место - и сразу же напишу. А потом и гостинцы пришлю... Но и ты не забывай меня. Ты-то ведь теперь хорошо пишешь?..
Наталочка только мотнула головкой и уткнулась в отцовскую щеку, чтобы скрыть нахлынувшие слезы.
- Пора! - грустно сообщила Елена и прильнула к родной груди...


Нет, это Время крикнуло: "Пора!"
Неожиданно хлопнуло окно, во дворе залаяла настороженная овчарка Реджик. В дом влетела соседка, запыхавшаяся и растерянная.
- Вячеслав Константинович!.. Дорогой наш, постойте!..
- Что с вами? Что случилось, Анна Ивановна? Да на вас лица нет!
- Тут такое... такое... - Бедняга,- казалось, она захлебывалась в воде. - По радио сейчас сообщили...
- Что? Что же?..
- Молотов выступает. Вой-на-а-а!..
Художник, как громом пораженный, опустился на стул. Елена, крепко обняв дочь, с равширенными от ужаса глазами застыла на месте.
Война... В это утро, такое солнечное и безмятежное, когда кем-то строились планы и виделась совсем другая жизнь, вражеские сапоги и гусеницы уже пробивали кордоны ,топча и давя родную землю, а их бомбардировщики, как коршуны, клевали и бомбили города. Такую близкую и далекую Украину.
... Текут краски, словно слезы с материнских щек, смывая большое поле и беззащитные человеческие фигурки...

8.
Вечеров боялись все на тупиковой улочке. Те не приходили, а внезапно врывались в дома. В дом художника они делали это, падая со старой орешины, обволакивая единственное окно. И только тусклая керосинка помогала небольшой семье видеть друг друга и что-нибудь бога ради поесть.
Вечерами стихало все: переставал шлепать и кромсать кожу Абдулла-башмачник, не брыкались с ашичками и лянгами резвые пацаны, не орал вечно пьяный старый Мойша, не брехали облезлые кобели. Всё пряталось внутрь, в свой маленький мирок, чтобы там осознать глубину своего животного страха перед жизнью.
А потом, ближе к ночи, к какому-нибудь дому властно подходили незваные ночные гости и глухо стучали в двери. И это бысло страшнее, чем бомбежка. И вся тупиковая улочка, от края до края, уже знала, что пришли кого-то "забирать". И молилась всем богам, на разный лад, молилась, молилась!.. Ах, нет, не меня,не меня, мимо прошли, протопали. Пронесло! Вон туда-а!.. Туда, стало быть! К соседу!.. Ах ты, боже мой!.. Вот и славно! Вот и слава тебе, Господи!.. Не сегодня, не сегодня!.. Тихо хлопали ставни, безжизненно звенела от слабых причитаний посуда и грубый голос выговаривал в мертвой тишине что-то четкое и правильное...
Так его, старого художника, забрали по нелепому доносу завистливого проныры, в сорок втором, в самый разгар войны, когда, казалось, и забирать-то уж больше некого. Забрали посреди ночной стужи - в то самое Никуда, без возврата, лишив его даже могилы. Забрали...
Только старый Тарас с портрета долго провожал его своим изможденным взглядом. А обезумевшая от страха жена, склонившись над кроваткой спящей дочери, тихо причитала и крестилась.
И уже не было видно макового поля в косых линиях дождя с бегущими мокрыми ребятишками.
Куда же вы, братья?.. Не оставляйте меня одного. Куда же вы?.. Я так мечтал написать вас...


Последние дни он работал на износ. Приносили уйму заказов, и Вячеслав не мог позволить себе отказаться хотя бы от одного, пусть даже самого глупейшего. Нужно было кормить семью, как иначе?
Елена с утра до ночи в клинике. А там - надзор, военное время, - никуда, никогда...
Ташкент, вроде, - город хлебный. Да вот с хлебушком-то осенью стало совсем плохо. Продкарточки для партийных еще казались сносными. А для остальных?.. Живи, как хочешь. Еще радуйся, что тебя не взяли на бойню.
А тут поступил заказ на передовиков-стахановцев.
Срочно! Ярко и красиво!
Чтобы там, сверху, остались довольны.
Да чтоб вас всех там!..
Дочурка захворала. Тощая она стала, совсем как скелет. Вот бы козочку на Алайском купить. Он однажды видел такую. Бе-е-еленькая, красавица... И было бы козье молоко - вот объедение! Уж тогда бы они дали прикурить фашистам!..
В другое время закинул бы он куда подальше этих передовиков!
Где оно, это другое время?..
Рядом копошится и пыхтит его шустрый ученик - маленький такой да плюгавый. Фомка Мошин... При нем - тише воды, ниже травы. Головушку пригнет - его и не видать.
Вячеслав полгода ходил по военкоматам, все просил-умолял дать тому бронь. Мол, способный художник, да и по здоровью не годен.
В прошлом году Фомку пока оставили в покое. Но когда немцы вовсю поперли на Сталинград, когда стало так туго, что невмоготу, когда стыдно и некуда дальше отступать, тогда все уговоры и мольбы закончились, и над парнем сгустились серые тучи.
Вячеславу так прямо и сказали: дадим еще месяц сроку, а там пускай ваш ученик свою липовую бронь возвращает государству. Тут и на заводских не хватало, что уж там - на интеллигенцию!..
Как узнал бедный Мошин про свою будущую судьбу, так и вовсе сник, и почему-то затаил внутри какую-то горькую вечную обиду и злобу на своего попечителя.
Так часто бывает: сделаешь кому доброе дело, а оно тебе злом аукнется...
Вот однажды и принесли им из Кустарного музея это проклятое задание - срочно и качественно нарисовать передовиков социалистического произодства на основе тусклой и блеклой фотографии.
Вячеслав как увидел это фото, сразу поморщился. Не любил он подобные соцзаки. Душа не лежала. Лживой фальшивкой пахло от таких картин. Лица работяг выходили напыщенными, хвастливыми и совсем безжизненными. Но время-то военное, значит, такие картины нужны как агитация.
- Ладно, Мошин, давай-ка побыстрее размалюем этих стахановцев, - бросил он второпях своему подмастерью.
- Что?.. Что вы сказали?.. - Рот у парня широко и глухо открылся от изумления.
- Глухой ты, что ли, хлопец?.. Размалюем их - да и дело с концом!..
РАЗМАЛЮЕМ...
Вот это да!
Как это он, этот важный господинчик, с советскими передовиками поступить собирается? Да еще во время всеобщей опасности? Надо ить сообщить кому след!..
Размалюем, ишь!.. Да что они, мыши, что ли?.. Облака свои вон, поди, рисует по месяцу. А тут...
РАЗМАЛЮЕМ...
- Да-да, конечно, конечно, - закивал Фомка радостно, не поднимая головы, пряча блеск в глазах - жадный, матерый, мстительный. - И дело с концом!.. И дело с концом!..

Эх, Мошин!.. Или как там тебя?.. Будь ты проклят!.. Нашел бы я тебя на краю земли, нашел бы, чтобы придушить, или размалевать, или плюнуть в твою довольную иудину физиономию. Но ведь тебя давно, видно, нет на свете. И жена тебя, наверно, жалела, убогого, пока не бросила. И дети, скорее всего, выросли, если не спились. И месть моя - слишком запоздалая. Да и не похож я на мстителя. Горного мстителя Яношика...
Все уходит в Историю. Уходят мастера и творцы. Уходят и ничтожества. Только у них своя, ничтожная, история. И там, в дальнейшем, в вечности, не должны они, эти две истории, пересекаться, как бы ни были связаны в последние дни своей земной жизни.
Они и не пересекутся. Помнят ведь больших, настоящих людей. И их большие дела.
Правда?..

... Два молодых человека быстро идут по новой широкой улице Каменец-Подольского. Маленький украинский городок, укрывшись зелеными дубами и кудрявыми ясенями, затихает к вечеру. Замирает маленькая суетливая речушка. Недвижима старая крепость. Вдали умолкают сигналы беспокойных машин.
Малолюдно.
Молодые люди продолжают идти, внимательно всматриваясь в таблички на домах.
- Где-то здесь, - вслух произносит один из них, нетерпеливо поправляя оправу очков. - Здесь...
Вот и самое крайнее здание. Номер один. Это новый многоэтажный дом. На нем - мемориальная доска.
Волнуясь, оба подходят к ней вплотную.
Читают.
Уже становится темно. Буквы, хотя и крупно выгравированные, пляшут и сливаются перед глазами, мешая прочесть надпись, сделанную на украинском языке.
А может, это слезы мешают...

"Эта улица названа в честь художника и педагога, организатора передвижных народных выставок и художественной школы для крестьянских детей Вячеслава Константиновича Р."

Жива... Жива память о Художнике...

К О Н Е Ц

1985-1986
г.Ташкент







© Copyright: Юрий Розвадовский, 2008

 Пролог. Свидетельство о публикации №2805190514

Часть 1.  Свидетельство о публикации №2805310090

 Часть 2.  Свидетельство о публикации №2808270058  

Источник - сайт proza.ru

ПРИЛОЖЕНИЕ

Отцифрованные фотографии из архива Ю.Розвадовского

В.К.Розвадовский - выпускник Императорской Академии художеств в Петербурге (1900).

В.К.Розвадовский (1907)

Ученики В.К.Розвадовского

Школа

Учитель с учениками

Весёлая минутка

Каменец-Подольская художественная школа для крестьянских детей В.К.Розвадовского (1905-1908). Первое и единственное учреждение подобного года в дореволюционной России. "Живые картинки" на фоне картины "На Украине", других работ В.К. и копии репинских "Запорожцев".

  В.Розвадовский на народных выставках.

Семья В.Розвадовского принимала активное участие в народных выставках. На снимке - его сестры и брат вместе с художником готовят выставочные экспонаты.

  После того, как    В.Розвадовский стал "персоной нон грата", он   был сослан в "почетную ссылку" в Ташкент. Там художник поначалу занимался преподавательской деятельностью. В 1916 г. выходит его монументальный труд "О гончарном и кустарных промыслах Средней Азии". Фото этого периода его жизни.