Сегодня, 19 апреля 2011 года, Сухбату Афлатуни

(Евгению Абдуллаеву) исполнилось 40 лет.

Родился он в 1971 году в Намангане и семилетним мальчиком был привезен в Ташкент (не тогда ли стал складываться в его подсознании "Ташкентский роман"?), чтобы спустя ровно 33 года встретить в этом городе свое сорокалетие. В городе, с которым у него произошла "длительная диффузия", "вплоть до взаиморастворения", если выражаться о происшедшем словами самого юбиляра.

У него два известных имени (и не только под родным небом, но и за его пределами). Словно две стороны одной личности.

Кто же он? Философ? Да. Выпускник философского факультета ТашГУ, кандидат философских наук, свои статьи и эссе он подписывает именем Евгений Абдуллаев.

Литератор? Безусловно. Поэт, прозаик, переводчик, критик... Право на эти высокие звания дают и созданные им произведения, и престижные литературные награды. звания: лауреат премии журнала «Октябрь» (2004), Русской премии (2005), премии «Триумф» (2006).

А совсем недавно его имя было включено в шорт-лист «Русской Премии»: из 22 номинантов на соискание специального приза Оргкомитета и жюри конкурса «За вклад в развитие и сбережение традиций русской культуры за пределами Российской Федерации», были отобраны 3 претендента, в числе которых первым заявлен Абдуллаев Евгений.

За что? «За создание литературного объединения "Ташкентская школа"; организацию и проведение "Ташкентского открытого поэтического фестиваля" (2001 — 2008гг.) и издание альманаха "Малый шелковый путь"» - указано в шорт-листе.

Наш юбиляр - участник шести Ташкентских открытых фестивалей поэзии (2001, 2002, 2003, 2005, 2006, 2008). Его стихи, проза, переводы, эссе и критика публиковались в журналах «Звезда Востока», «Восток свыше» (Узбекистан), «Новый мир», «Арион», «Звезда», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Новая Юность» (Россия), «Интерпоэзия» (США), «Книголюб» (Казахстан), «СП» (Украина), антологии «Анор/Гранат» (М., 2009) и др. Сборник стихов: «Псалмы и наброски» (М., 2003), «Пейзаж с отрезанным ухом» (М., 2008).

Книги прозы: «Ташкентский роман» (СПб., 2006),

«Ночь коротка» (М., 2008).

Назовите, кто из ныне творящих в Ташкенте отечественных русскоязычных авторов может увидеть своё имя на театральной афише? Сухбат Афлатуни. Его произведение "Глиняные буквы, плывущие яблоки" (см. в присоединенном к этой публикации файле ) поставлено в театре имени Марка Вайля "Ильхом" и включено в постоянный репертуар.

Живет юбиляр в Ташкенте.

Поздравляя его, мы заручились согласием Евгения Абдуллаева на эксклюзивное интервью для "Медиакульт" (в недалёком будущем).

Думаю, и вы, друзья, присоединитесь к нашим пожеланиям здоровья, творческих взлетов и признания, большого человеческого счастья.

Тамара Санаева

С позволения юбиляра публикуем интервью, которое у взял у него в 2007 году Санджар Янышев.

Сухбат Афлатуни: «Пишу о Платоне, молчу о Фоме»

Интервью Санджару Янышеву

22 января 2007 года в московском Музее изобразительных искусств имени Пушкина состоялась пятнадцатая церемония вручения российской независимой премии в сфере искусств «Триумф». По словам художественного координатора проекта, писательницы Зои Богуславской, премия «Триумф» присуждается она людям, перешагнувшим границы любой славы. Однако вручается премия не только всемирно известным, но и начинающим мастерам культуры. В этом году молодых «триумфаторов» было девятнадцать. И один из них — Евгений Абдуллаев из Ташкента, более известный любителям литературы под именем Сухбат Афлатуни.
В феврале прошедшего года Евгений Абдуллаев уже стал победителем литературного конкурса «Русская премия» — за произведение «Ташкентский роман». Предлагаем читателям полный текст интервью Евгения Абдуллаева, в сокращенном виде опубликованного в московском журнале «Ностальгия» (#12, 2006 г.).

Санджар Янышев: Сухбат, после наступившего в бывших российских колониях состояния, когда сама страна эмигрировала из-под ног, и люди, не сделав одного шага, оказались эмигрантами в своем дому, — многие русскоговорящие предпочли «вернуться» к месту обитания русского языка, русской культуры, то есть уехали в Россию. Ты, являясь русским поэтом и русским же философом, — остался. Почему?

Сухбат Афлатуни: У каждого поэта — свой диагноз... Одни уезжают, другие застревают крыльями в гнезде. Смотри, я не говорю: своя судьба. Судьба — это что-то героическое, в драпировках. А как быть, когда речь идет о смеси страхов, привычек, снов — то есть того, что придавливает нас к тому месту, где мы родились? Это — диагноз. Эдипов комплекс какой-то. Мы все кружим вокруг нее, родины, независимо от того «уехали» из нее или не уехали. Ты кружишь, я кружу. Разные зигзаги, разные плоды кружения, один и тот же механизм неутоляемого влечения к тому месту, где впервые вздохнул воздуха и закричал. Я ведь тоже почти три года жил вдали, в Японии: это такая анти-родина... Там у меня и написался «Ташкентский роман», а одно стихотворение так и начиналось: «Начало родины — чужбина, начало памяти — тоска». Немного напыщенно, на мой нынешний вкус, но — симптоматично. Обозначена точка боли и радости.
А что касается обитания языка... Язык, как и одноименный орган речи — всегда внутри автора. Если он снаружи — то это уже не язык, а какой-нибудь микрофон или громкоговоритель. Россия для меня, особенно Москва с ее литературными салонами и толстыми журналами — эта та акустическая среда, то усилительное устройство, которое позволяет быть услышанным, а не только бормотать что-то в шарф. Но язык, русский язык, он внутри меня... И внутри тебя, судя по твоим стихам.

Санджар Янышев: Как ни парадоксально, распад Империи вызвал к жизни целый ряд явлений, связанных с благотворным синтезом-симбиозом очень разных, диаметральных культур, что привело, в частности, к образованию небывалых прежде литературных форм. И теперь, наряду с разнообразной и разветвленной литературой «старшего брата», мы имеем еще несколько РУССКИХ литератур: азербайджанскую, узбекскую... За другие республики не поручусь — не знаю. Чем, на твой взгляд, характеризуется узбекская русская литература?

Сухбат Афлатуни: Об узбекской русской литературе мне сложновато говорить, потому что мы с ней — внутри друг у друга. Попробую. Думаю, что она пока еще не слишком узбекская. Потому что без крупной, яркой, признанной литературы на узбекском языке русская узбекская литература остается малость... одноногой. Есть, безусловно, талантливые авторы, но нет пока явления. В последние годы заговорили о современном узбекском кино, об узбекской живописи. Да простят меня коллеги (а они не простят), но о современной узбекской литературе на таком уровне разговор не идет... Недавние подборки переводов азербайджанских, грузинских поэтов в «Арионе» и «Октябре» порадовали неимоверно. Но там, кажется, противоположная проблема — отсутствие слоя хорошей русской литературы.
Что касается «небывалых форм» — то не стал бы даже русской литературе Узбекистана делать таких авансов. Мне-то, конечно, хочется, чтобы они были небывалыми. Но пока все только в процессе, хотя и интересном. Авторы вдруг увидели страну, которая была очень долго заслонена от них Советским Союзом. То есть, они ее видели и раньше, но так, в бытовой нерезкости. В резкости были березки, кавказские пляски, особенности петербургского барокко, Пугачева с Кобзоном... Ненужное вычеркнуть.
Что произошло? Барокко, конечно, не исчезло. И березы остались на прежнем месте. Просто исчез Большой Язык, где все это было важно. Остался просто язык, к тому же немного опустевший после смерти Большого Языка. И теперь идет собирание частностей, деталей пейзажа, места, времени, кухни, праздников, похорон. Деталей, сумма которых позволит когда-нибудь не просто говорить о, а именно — характеризовать современную узбекскую литературу...

Санджар Янышев: Что из восточного уклада, образа жизни, менталитета может пригодиться русскому поэту?

Сухбат Афлатуни: Извини за детский ответ: всё. Вплоть до плевка на стене, зеленоватого от насвая. Потому что уклад — это не лавка колониальных товаров, где что-то выбираешь по вкусу. И даже не восточный базар, где можно просто ходить и пробовать, пробовать и торговаться. Можно, конечно, из всего напробованного настряпать стилизаций. Что не обязательно плохо — само по себе. У Пушкина огромное количество великолепных стилизаций. Но это была совершенно иная эпоха, Восток еще только овладевал русским языком, только недоверчиво прислушивался к русской поэзии, поцыкивая языком. Теперь выросло и заматерело поколение нерусских восточных поэтов, пишущих на русском. Возможно, среди них нет имен первой величины, но они — то ухо, которое уловит фальшь во всех «соловьях и кальянах»...
И это верно не только для Востока. Я увлекался одно время воспеванием городов... Такая вот туристическая поэзия: побывал — написал. Посетил — написал. Увидел в грязноватом окне экскурсионного автобуса — воспел. Потом почти все уничтожил. Фальшь. Стихи, написанные с помощью «мыльницы». На мой взгляд, чтобы возникло что-то стоящее, между поэтом и местом, поэтом и городом должна происходить длительная диффузия. Вплоть до взаиморастворения. И то — нет гарантии, что стихотворение возникнет. Поэты, писатели вообще работают без страхового полиса. Этим и интересны.

Санджар Янышев: Что же является подоплекой стихов (например, твоих): боль, радость (посюсторонние величины) — или сновидение, где эти и другие ощущения тщательно перемешаны, когда плыть и лететь, падать и подниматься означает одно и то же?

Сухбат Афлатуни: Помнишь, у Босха есть картина: «Операция глупости». Стоят врачи, увлеченно ковыряются в мозгах сидящего тут же больного... Думаю, «операция поэзии» выглядела бы приблизительно так же. Потому что поэзия — если она настоящая — процентов на семьдесят состоит из глупости, это ее кислород. Вроде того, что все перемешано, и далековатые вещи не только соединяются друг с другом, но вступают в брак и плодят потомство... С этим я согласен. Весь вопрос — что делать с этим кислородом? Читатель, если он конечно не клинически болен и ему не требуется кислородной подушки, — нашу сгущенную глупость читать не в силах. И тут я жму руку твоему «тщательно перемешаны». Именно. Меня все больше занимает тщательность, мастеровитость, с которой мы обязаны пахтать нашу глупость, наше легкотелое безумие. Меня волнуют те тридцать процентов, которые — не кислород. Меня интересует не как выплескивает само себя подсознание автора, а то, что претерпевает текст на пути от подкорки до книжной корки (прости за каламбур).

Санджар Янышев: Скажи, устойчивая мистика в твоих романах и рассказах — это тоже влияние места, его genius, или не более чем общелитературная подоплека, игра в жанры и стили, «пелевинщина», фантастический реализм (Достоевский), магический реализм (латиноамериканцы) etc.? Как ты сам определяешь стиль своей прозы?

Сухбат Афлатуни: Мистика, о которой ты говоришь — это вроде стилистических ошибок, которые видны всем, кроме самого автора. Мне-то кажется, что мистики у меня никакой нет. Если все ее замечают, значит, что-то не удалось. Никто ведь не говорит об «устойчивой мистике» в трагедиях Шекспира — а у него и призраки, и ведьмы. Или о мистике Кафки, Дюрренматта... Значит где-то мой авторский язык споткнулся, не смог описать нереальное (а всякая литература описывает небывальщину) так, чтобы у читателя не возникало сомнения: вот так оно и должно быть, и никак по-другому. Потому что «мертвые с косами» — это хорошо для комедии. А я хочу, чтобы у меня стояли — живые. И не с косами, а с какими-нибудь утюгами или скалками. Или другими полезными предметами. Но при этом было жутко. Вот здесь и должны работать эти самые тридцать процентов мастерства. Или чего-то еще.
Что до мистики как влияния места... Не знаю. Место — это такой Солярис Тарковского, не знаешь, какими излучениями оно на тебя действует...
Если же говорить о подоплеке, то Достоевский — это, конечно, папа. Когда его читаю, от ненависти белеют ногти. В смысле — так здорово. Не знаю, сколько еще придется мне написать, чтобы избавиться от него. Латиноамериканцы... То есть — безусловно Борхес. Это, скажем так — дядя; родство без любви-ненависти. Мне нравится, что мой дядя — смелый; то, как он бросается в культуру, в историю, в философию, совершенно без страха утонуть, повторить кого-то, стать эпигоном. Это замечательно — тонуть в культуре, в скрытых цитатах и аллюзиях, и при этом внушать всем ощущение своего свободного, пусть и немного неторопливого, полета. Вот каков мой дядя.
Пелевин, думаю, тоже — какая-то родня... Потому что приятно иметь родней умного человека, разбирающегося в буддизме, современной философии и куче других вещей.
В общем, как ты заметил, о родственниках я могу говорить бесконечно, фонтаном. И понятно, что с такой родней написанное мной будет непременно на что-то похоже. Законы литературной генетики. Благо, кроме генотипа, есть еще фенотип. То есть развитие моей литературной особи под влиянием судьбы, места и состава воздуха, которым дышу. Здесь и надеюсь наверстать свое.
Санджар Янышев: Откуда возник Афлатуни, понятно — от Платона. Но вот откуда взялся Платон? Почему, скажем, не Аристотель, или — другая крайность — Ницше?..
Вспоминаю также твой глубоко прочувствованный интерес к фигуре апостола Фомы и прочему «фомизму» — вплоть до корневой ономастики: от Фомы Аквинского через Хому Брута — к Томасу Манну. Почему — Фома, а не автор, к примеру, Пятого Евангелия — Иуда, личность более значительная и в истории, и в культуре, поставившая в основу своих взаимоотношений с миром не сомнение, а, подобно Христу, жертвенность? Как вообще эти ребята повлияли на твое собственное мировоззрение?
Сухбат Афлатуни: Вот опять всплывает родословное древо... Чудесный день, когда смогу его срубить, и закричать, как Гераклит: «Я не у кого не учился!» И закружиться вокруг пня. Потому что дерево — это страшно. В больших деревьях есть вообще что-то страшное — ты не замечал? Хотя еще страшнее, когда их рубят.
Платон — это тоже такое дерево. И тоже — кто только его не рубил, не обстригал, не мочился на него!.. Начиная с Аристотеля. Ницше, так с целой бензопилой на него вышел, хотя «тезасской резни» не получилось, и все это понимали. А он, Платон-платан, от этого только больше ветвился. Вчерашние критики становились его же ветвями, листвой. Потому что платонизм сам плодит своих критиков, потом сам их переваривает... Блеск! Особенно у средневековых арабов, которые вообще придумали Платона заново и даже дописали за него, из благодарности, несколько сочинений. Кстати, довольно частое на Ближнем и Среднем Востоке личное имя — Афлатун. Так что псевдоним поджидал меня, намекая, чтобы я его взял.
А Фома... Фома — пока тайна. Ты знаешь, все хотел о нем написать. О евангелисте-философе. О том, как сомнение превращается в чистое золото. В отличие от Платона (если их вообще можно сравнивать), от Фомы остался только один молчаливый жест. Прикосновение. Это как если бы всю историю философии изложить сурдопереводом, а потом сгустить до одного движения руки. (У Иуды — движение губ, эрос предательства).
Но... поскольку дерева во всем этом нет, нет сюжета, нет ветвей, то писать об этом, видимо не получится. Трудно, почти невозможно писать о ярком потоке света. Поэтому я пишу о Платоне и молчу о Фоме.

Санджар Янышев: Стало быть, сюжету о Иуде — Христовом alter ego ты предпочитаешь сюжет о Иуде-целовальнике? Борхес уступает место Розанову? Или — иначе: алмаз интерпретации меркнет перед мишурой фабулы? Где кончается власть традиции (традиционных ценностей) над тобой — не там ли, где начинается область чистой литературы?

Сухбат Афлатуни: Ты прав, о Розанове забыл... Еще одна родословная ветвь, сочащаяся камедью. А вообще-то темы Иуды я как-то избегаю. Его предательство непостижимо. Могу понять предательство Петра — страх. Предательство Фомы — недоверие, неверие — могу. Наверное, поэтому они канонизированы как святые, что даже эти грехи их — человеческие, внятные. Об этих грехах можно со-жалеть — как со-страдать Христу. Грех же Иуды какой-то до озноба запредельный... Впрочем, я кажется, погружаюсь в какое-то кухонное богословие. Когда сидят на кухне, пьют чай с колбасой и беседуют о трансцендентном. Попытка говорить о вере для меня превращается всегда в сплошное заикание, то и дело проваливаюсь в молчание... Вот философия — это легче. Философия — это такое замечательное логопедическое упражнение для того, кто пытается говорить о запредельном и невидимом.

Санджар Янышев: Уточним. Платон — это язычество, Фома — сомнение о Едином Боге (в Едином Боге): по сути — начало Веры как Свободы. Где-то между ними — зороастризм, еще одна сфера твоих научных — и художественных! — интересов. Я насчитал целых два сочинения Афлатуни, в которых действуют герои-зороастрийцы. Носителями какой Идеи они являются? Или Идея в художественном произведении не главное? А главное — воздух, кислород плюс те тридцать процентов, о которых ты говорил?

Сухбат Афлатуни: По зороастризму защищал кандидатскую, публиковал статьи... вот и выглянул глазок. Что-то тут замкнуло между двумя полушариями, научным и литературным. Вообще, бегу этого, пытаюсь писать, как если бы никаких кандидатских-магистрских деяний за мной не числилось. Потому что для меня — это скорее горб, чем крылья; дефект писательской осанки. Когда в 93-м первый раз принес себя в «Юность», Ряшенцев пообещал мне, что буду писать «профессорские стихи». Бр! Это до сих пор мой личный «портрет Дориана Грея» — такой вот пописывающий ученый муж... держу этот портрет в темной комнате, и иногда сам себя им пугаю.
К той Идее, о которой ты спрашиваешь, эти метастазы научности не имеет никакого отношения. Идея для меня — это сверх-драматургия произведения, то, что скрепляет его как целое. Обычная драматургия сшивает эпизоды, реплики, части. А здесь — целое! И понимается авторская идея — тоже через целое. Пока читаешь, она лишь чуть просвечивает, предугадывается. И открывается только, когда закрывается последняя страница. И то — в лучшем случае. Иногда ведь даже целого романа на идею не хватает; уже и романный воздух истрачен, и что-то важное остается за пределом авторского дыхания. Что в таком случае делать? Начинать писать что-то новое, чтобы «допеть» мысль, или переделать написанное? Не знаю. Писатель — не аптекарь, выдающий рецепты. Скорее — больной, занимающийся кустарным самолечением.

Санджар Янышев: Говорили недавно с писателем и филологом А.Жолковским о том, что в годы глухого советского застоя филология являлась родом «воображаемой эмиграции». Твои занятия — будь то мир платоновских идей, либо «археология памяти» в твоих романах — при всей гибкости взаимоотношений с окружающим тебя обществом ли, государством (я имею в виду сегодняшний Узбекистан) выглядят подобием изящно инкрустированного глазурью минарета... Раздвоение (растроение...) неизбежно. Чем ты кормишь своих двойников?

Сухбат Афлатуни: Они у меня на подножном корме, что сами накопают... Ну, и поддерживают друг друга — братья все-таки. Вот, только что вернулся с научной конференции из Индии — со многими гостинцами для себя-писателя, с мыслями, красками. Такая, в общем, идиллическая паранойя. Потому что для меня это раздвоение все же второстепенно, и не очень интересно. Интересен, в конце концов, лишь текст, слово. Только текст — связывает и разрешает. А автор и его аватары — это такие «кулисы» текста. Заглядывать за них кому-то интересно, но главное — то, что на сцене. То, что я пишу. То, что ты пишешь. Та Идея, о которой ты говорил, которая, вместе с сопутствующим шумом и шорохом, неволит нас писать.
А насчет минарета... Знаешь, кстати, что современные мечети могут без него обходиться? Ведь есть динамики, незачем куда-то наверх карабкаться. Минарет сегодня — вещь как бы бессмысленная. Наверное, как и сама литература. Потому что нас, с нашей глупостью, раздвоенностью, и прочими стигмами, оправдывает только наша бесполезность. Если бы мы попытались приносить пользу, нас бы давно уничтожили... что, впрочем, в истории не раз бывало. Дело даже не «в искусстве для искусства»; я, например, и для искусства ощущаю себя бесполезным — музеи и библиотеки не оскудеют, если я перестану писать. И Моцарт останется, и Достоевский...
Чем для меня утешительно сравнение с минаретом, так это... помнишь, по-узбекски «минора» — и минарет, и башня... «Бабил минораси» — Вавилонская башня. Чувствуешь, куда клоню? Литература — именно возведение таких языковых башен. Бесполезных, обреченных на разрушение башен в синюю пустоту. И это, по-моему, совсем не плохо — лепить свою башню.
Как думаешь, по одному кирпичу мы за этот разговор успели вылепить? А раствором склеим потом, в Ташкенте. И изразцы пришлепаем...

Источник интервью: litkarta.ru

Еще одно интервью

Евгений Абдуллаев: «Мы живем в хорошее время»

09-е февраля 2007 г.

Как говорил коллега нашего героя - писатель Доди Смит - лучшее средство от депрессии - это горячая ванна и… Нобелевская премия. Впрочем, уверены, что молодежная премия «Триумф» поднимает настроение не меньше. Поэт и прозаик Евгений Абдуллаев (Сухбат Афлатуни), ставший в прошлом году первым лауреатом «Русской премии», в этом году награжден «молодежным «Триумфом». Мы беседуем с автором «Ташкентского романа» сразу после его возвращения из Москвы.

- В разные годы лауреатом молодежного «Триумфа» становились Рената Литвинова, Алексей Панин, Санджар Янышев, Евгений Гришковец, Земфира Рамазанова… Неплохая получилась компания. Как вы себя в ней чувствуете?

- Как начал свою речь на торжественной церемонии актер Богдан Ступка - лауреат Большого «Триумфа» этого года: «Триумф нечаянно нагрянет, когда его совсем не ждешь». Могу сказать то же самое: премия была для меня совершенно неожиданна. Она сильно отличалась от предыдущей - «Русской премии», - где был большой конкурс, где я сначала отправлял свою работу, потом был объявлен лонг-лист, затем шорт-лист, после чего нас пригласили в Москву. И только там был объявлен победитель. А здесь меня, что называется, огорошили. Еще до того, как я получил письмо от оргкомитета премии, мой друг Михаил Книжник прислал ссылку и написал, мол, тебя в очередной раз ругает критик Андрей Немзер, но, судя по его ругани, ты получил премию. Я убедился, что уважаемый мной Андрей Немзер вновь сказал, что «Сухбат Афлатуни - средний прозаик». Но на этот раз - в виде отклика на список лауреатов Большого и Малого триумфа. И, могу сказать, что для меня было приятно первое известие о премии получить из уст известного критика, пусть даже в такой «негативной» упаковке. Премия - вещь приятная, но необходимо помнить, что о тебе в итоге будут судить не по премиям, а по произведениям.

- Насколько мне известно, на «Триумф» вас выдвинул известный российский писатель Андрей Битов. Вы, кстати, знакомы?

- К сожалению, нет. После премии состоялся совершенно булгаковский банкет в «Греческом зале» - точь-в-точь по Жванецкому (который там также присутствовал). Под гипсовым Аполлоном пили и закусывали человек, наверное, двести или триста.

- «Я под Аполлоном себя чищу»?

- Чистить, думаю, пришлось уборщицам... И изрядно, судя по тому совершенно не шведскому ажиотажу, происходившему у «шведских столов». Когда увидел в этой гастрономической суматохе Андрея Битова, приблизиться к нему было невозможно: он был оккупирован людьми с тарелками. После я звонил Битову несколько раз, но, увы, не дозвонился. Надеюсь, мне еще удастся поблагодарить человека, сделавшего для меня такое неожиданное, доброе дело, потому что в мире литературы неожиданности чаще всего бывают, скорее, со знаком минус.

- Помимо того, что на «Русской премии» вам дали шоколадный бюст Пушкина, а здесь - нет, еще какие-нибудь различия были?

- Нет, новой порции шоколада не привез. Что касается других отличий... «Триумф» вручается не за какое-то конкретное произведение. Хотя мне сказали, что Андрей Битов прочел мою повесть «Глиняные буквы. Плывущие яблоки» (в десятом, прошлогоднем номере журнала «Октябрь»). Но информация об этом нигде официально не фигурировала. Я не слишком хорошо знаком с механизмом работы премиальных фондов и тем более не считаю, что наличие или отсутствие премий - это показатель уровня одаренности автора. Десять лет назад литературных премий в России можно было сосчитать по пальцам Сегодня их в несколько раз больше, - но означает ли это, что число талантливых авторов возросло в пять или шесть раз?

- На родине, в Узбекистане, вы получили премию посольства Германии за совместную работу (рассказ «Чтение газеты») с художником Хуршидом Зияхановым. А чем еще награждались здесь?

- В 1993 году я получил премию Академии наук Республики Узбекистан среди молодых ученых. Но это - за научную деятельность... Еще раз подчеркну, что не считаю, будто поэт должен обязательно премироваться у себя на родине. Давайте рассуждать здраво: я пишу на русском языке и достаточно немассовую прозу. Теперь представьте себе, каков читательский рынок в республике, то есть количество тех людей, которые могут потратить три-четыре тысячи сумов, чтобы купить книгу и ее прочесть. При том условии, что я не пишу глянцевую литературу, которая пользуется спросом у массового читателя. По данным, опубликованным журналом «Эксперт», сегодня активно владеют русским языком двадцать процентов узбекистанцев. Активно читающих на русском - еще меньше. И это - объективная данность, которую прозаик обязан учитывать. С поэзией немного проще, поэт может выступать на каких-нибудь вечерах, рассчитывать, что на его стихи напишут песню… Извините, даже в самом абсурдном сне не могу представить себя читающим на каком-то вечере «Ташкентский роман» или отрывки из него в исполнении звезд эстрады… Вообще, в отличие, например, от музыки, от живописи, которые не опираются на язык, литература, особенно крупная проза, всегда «привязана» к языковому слою, к слою читателей, активно, а не пассивно (т.е. на бытовом уровне) владеющих языком. Разумеется, получать премии очень приятно. Но на память приходят слова, связанные с получением Владимиром Высоцким Государственной премии России (посмертно). Выступая на вечере, посвященном вручению награды, Леонид Филатов сказал, что «лауреат Государственной премии Владимир Высоцкий» звучит приблизительно так же, как «лауреат Государственной премии Вильям Шекспир». Действительно, представьте, какое огромное количество замечательных людей не были лауреатами! Другой вопрос в том, что сегодня происходит индустриализация культуры, возникают рынки, литературные агенты, издательства. Сегодняшние премии позволяют структурировать, оформлять литературный процесс, не разрешить ему полностью утонуть, захлебнуться в коммерциализации. Скажите, например, что делать автору, который не пишет про «пиф-паф» или…

- «Ой-ой-ой»?

- Да, «ой-ой-ой», то есть детективную или эротическую литературу. Как ему быть? Если он, автор, собирается издать прозу? Поэтический сборник можно напечатать почти самиздатовскими методами (что у нас обычно и делается), но представьте себе, как трудно издать роман, в котором двести страниц. Может ли это сделать человек сам? Как правило, нет. И здесь, конечно, ему помогает институт литературных премий. Сколько лет я бы не мог издать «Ташкентский роман», а это вещь отнюдь не глянцевая? Благодаря же «Русской премии» книга издана и мне не надо было обивать пороги издательств.

- А со стороны отечественного Союза писателей были попытки наладить с вами контакты?

- Обычно сами авторы стремятся стать членами объединений, вроде Союза писателей. В уставе подобных организаций непременно записано, что это - добровольное объединение людей по профессиональному признаку. Если человек не испытывает желания объединения, то это не налагает обязательство на Союз писателей говорить: «А что это вы там ходите? Мы же здесь!» Так что «попытки наладить» исходят обычно со стороны писателя, а не со стороны Союза... Что касается меня, то я не предпринимал никаких действий в силу того, что не считаю себя профессиональным писателем. Представьте себе какой-нибудь союз железнодорожников. И вот, скажем, человек, живущий рядом с железной дорогой, или прочитавший много книг по устройству паровозов, вдруг придет и скажет: «Примите меня в ваш профессиональный союз!» Просто, мне кажется, я не полностью соответствую тому, что обычно называют «профессиональным писателем». Хотя бы потому, что я не живу за счет литературного труда. И, в этом смысле, мы живем в очень хорошее время. Если раньше для того, чтобы человеку опубликоваться, нужно было быть членом союза писателей. А для этого необходимо иметь публикации - так и возникал своеобразный «замкнутый круг». У меня были публикации и в нашей «Звезде Востока», и в российских «толстых» журналах. И при этом никто меня не спрашивал, член я союза писателей или нет. Еще раз подчеркиваю, что с большим уважением отношусь ко всем профессиональным организациям, но считаю, что каждый делает свой выбор самостоятельно…

- …«Женщину, дорогу и религию каждый выбирает по себе». Так?

- Да, совершенно верно. Уже не говоря о том, что литературный труд - дело закоренелых одиночек.

- В этом году вы являетесь членом жюри «Русской премии». И вас уже не раз спрашивали о положении литературы в Центральной Азии. Я слышал, вы говорили, что в этом году нет ни одного прозаического текста, присланного из Узбекистана. С чем это, на ваш взгляд, связано?

- Во-первых, тексты первоначально проходят экспертную комиссию, состоящую из профессиональных экспертов. Я в эту комиссию не вхожу. Возможно, какие-то сочинения присылались, но до меня они не дошли. И все же я, со всеми оговорками, должен сделать следующее заключение: большая проза возможна там и только там, где есть достаточно интенсивный литературный процесс. Что я имею в виду? Скажем, стихотворение можно написать в духе «шел, шел и сочинил». Роман или большую повесть так не напишешь. Разумеется, существуют одиночки, но они - скорее исключение из правил. Я подобным исключением не являюсь, так как до «Ташкентского романа» уже имел публикации в «толстых журналах». Так вот, для того чтобы написать большую прозу, надо потратить большое количество времени и сил, именно имея в перспективе возможность издания. А большая проза требует интенсивного литературного процесса, в который входят, кроме широкой массы потенциальных читателей, люди редактирующие, публикующие, распространяющие.

- Не чувствуете ли вы себя одиноко в подобной ситуации?

- Нормальный литератор - это человек, выглядящий одиноко на земном шаре. Помните, как в «Маленьком принце»: один человек на целой планете. Ремесло писателя - это ремесло одиночки. Если еще можно назвать роман, написанный двумя авторами, то тремя, четырьмя, пятнадцатью - уже нет. Например, театр - искусство коллективное; еще больше коллективизма в архитектуре. Один человек не может построить или даже спроектировать здание. А написать роман, повесть - не только может, но по-иному просто нельзя. Поэтому «одиночество» - это нормальное и закономерное явление.

- Когда в конце прошлого года вы проводили Пятый открытый ташкентский фестиваль, одной из целей его программы значилась «помощь авторам и, прежде всего, молодым». Выходит ли ваша сегодняшняя активность за рамки творческой? Помогаете ли вы коллегам?

- Что касается пресс-релиза фестиваля, то мы честно копируем его из года в год, потому что его формулировки показались нам удачными: они отражают те цели, которые преследовал еще Первый ташкентский фестиваль. Небольших площадок и небольших объединений у нас вроде бы хватает, но хотелось дать возможность авторам, особенно молодым, выступать. И можно сказать, что этого добились. Выступал Алексей Торопцов, Виктория Осадченко и многие другие поэты. Вику Осадченко, конечно, нельзя назвать начинающим поэтом, но, тем не менее, очень приятно, что на последнем фестивале она получила «Глиняную книгу» - приз зрительских симпатий. В этом году очередной фестиваль, видимо, не состоится, поскольку даже малый бюджет для него необходимо где-то найти, а мы не обзавелись постоянным спонсором, который бы нас профинансировал. Возможно, фестиваль изменит свой формат: будет проходить не ежегодно, а раз в два года. Поверьте, организовать его - это очень тяжелая и рутинная работа. Что касается моей деятельности, которая стоит за пределами написания текстов, то она фестивалем и ограничивается: я ничего больше литературного не организую, не со-организую, поскольку считаю, что главная задача писателя - писать. Поэтому, мне кажется, если я буду совершенствоваться как автор, то это и будет наилучшим вкладом в литературный процесс.

- К сегодняшнему дню вы написали третий роман. При этом долгое время были только поэтом. Что читатель найдет в следующих двух книгах «прозы поэта»?

- «Проза поэта» - не лучший комплимент, такой не очень симпатичный «кентавр». Пытаюсь писать самую что ни на есть прозаическую прозу. Что до стихов... Не знаю. Возможно, «года к суровой прозе клонят». И у меня сейчас, наверное, прозаический период. Что касается следующих после «Ташкентского романа» книг... Я действительно не знаю, пишу ли я лучше. Не знаю, стоило ли мне писать дальше. Но чувствую, что еще не все сказал в прозе. Что найдет читатель в моих книгах? Извините, не мне об этом судить. Автор и читатель порой живут на разных половинах земного шара: и там, где читатель ходит на ногах, писателю кажется, что он ходит на голове. И наоборот. Пока ожидаю, что в феврале-марте этого года в журнале «Дружба народов» выйдет новый роман «Лотерея «Справедливость». Надеюсь, он найдет своего читателя, а читатель - свой роман.

Беседовал Валерий Печейкин.

www.zerkalo21

Произведения Сухбата Афлатуни (Евгения Абдуллаева)